Пятидесятилетняя матрона с рыхлым телом, раздувшимся от гормонов и желчи, Вероника показалась мне такой же безобразной, как я ее запомнил. Она унаследовала непривлекательную внешность нашего отца – его выступающий вперед подбородок и приплюснутый нос. Анна – милая, но анемичная и плаксивая, настойчиво уродовала себя перманентной завивкой, такой мелкой, что волосы ее стояли дыбом, а сквозь кудряшки просвечивала выжженная до блеска кожа головы.
Черт побери, как выставить их за дверь? Совершенно обессилевший, я лежал в кровати, являя собой идеальную жертву. Я прекрасно знал, что Вероника не упустит случая наговорить мне гадостей. Слишком велик был соблазн! Наконец ее гадючий язык с шипением развернулся, и на меня обрушился поток упреков и критических замечаний. Я попросту закрылся одеялом, чтобы ничего этого не слышать. Гроза гремела до тех пор, пока Матье без лишних просьб с моей стороны не выставил тетушек за дверь. Думаю, ему давно хотелось это сделать.
– Маленький гаденыш! – отбрила его Вероника.
Что до Анны, то бедняжка плакала навзрыд.
Матье закрыл дверь, прервав тем самым поток ругательств. Вероника несколько минут продолжала изливать свое возмущение на лестничной площадке, а потом ушла, увлекая за собой всхлипывающую сестру.
– Думаю, теперь мы их не скоро увидим, – с удовлетворением в голосе заметил мой сын.
Стефан заглядывал ко мне часто. Но ненадолго. Похоже, мое состояние его угнетало. Он наскоро рассказывал мне пару анекдотов, вручал спортивные журналы, модный гаджет и убегал с такой улыбкой на лице, что было понятно: он испытывает облегчение оттого, что визит закончился.
Как давно я его знаю? Я быстро подсчитал в уме. Тридцать пять или тридцать шесть лет. Он очень быстро превратился в очень симпатичного парня. Все девчонки в лицее были в него влюблены. Другие мальчишки его терпеть не могли. Всем, не исключая и меня, хотелось быть такими же обаятельными, смелыми, иметь такую же атлетическую фигуру. Я всегда и всюду следовал за ним, словно рыба-лоцман за белой акулой, и гордился его дружбой и покровительством. Время от времени он щедро делился со мной своими не слишком переборчивыми подружками – так сеньор отдает остатки своего обеда верному слуге.
В течение десяти лет по четвергам в любую погоду – в дождь, снег и ветер – мы со Стефаном встречались в пиццерии на Монпарнасе под названием «Вилла Боргезе», и ни он, ни я никогда не пропускали этого рандеву. Мы вспоминали прошлое, травили анекдоты, смеялись; мы словно бы молодели и вставали из-за столика всегда повеселевшими и улыбающимися. Но с приближением сорокалетия Стефан стал отдавать предпочтение дорогим модным ресторанам. Зачем сидеть в пиццерии с Брюсом Бутаром, если можно наслаждаться дорогой черной икрой в компании победителя «Формулы-1» или знаменитого манекенщика?
Визиты в пиццерию по четвергам стали отменяться все чаще, а потом и вовсе прекратились. Оставались наши теннисные матчи по вторникам, но я еще долго скучал по задушевным разговорам за обедом в «Вилла Боргезе».
Ожидание донорского органа оказалось тоскливым, но переносимым. Я сохранял полнейшее спокойствие и был примерным пациентом, если не считать того, что отдал бы все на свете за то, чтобы выкурить хотя бы одну сигарету. Я закрывал глаза и слышал щелчок зажигалки, представлял, как наклоняюсь, чтобы приблизить зажатый в зубах рулончик белой бумаги к огоньку, как делаю первую затяжку и наслаждаюсь едким вкусом табачного дыма. Временами мне снилось, будто я курю две или три сигареты одновременно. А иногда я просто поедал их, и тогда кусочки табака застревали у меня между зубами, а в горле першило.
Когда мне не спалось, я вспоминал родителей. Раньше я не слишком часто думал о них, даже когда они были еще живы. Но теперь, под влиянием болезни, на меня нахлынули воспоминания. Моя мать в возрасте восьмидесяти лет сломала шейку бедра и больше не могла ходить. Она передвигалась в инвалидной коляске. И никогда не жаловалась. Ее застывшее, морщинистое, желтое, как лист пергамента, лицо уже тогда напоминало посмертную маску. После десяти лет медленного угасания она умерла ночью в своей постели. Только теперь, проводя большую часть дня в кровати, я понял, в какую пытку превратилась ее жизнь. И жалел, что уделял ей так мало внимания.
Может, черствое сердце я унаследовал от отца? Его сердце сдало под гнетом прожитых лет: однажды вечером отец упал на пол в гостиной. Я никогда не забуду его посиневшее лицо и огромный язык. Его не смогли привести в чувство, он умер у нас на глазах. Теперь я иногда задавался вопросом: дотянет ли мое сердце до трансплантации? Не разорвется ли оно в считаные секунды, как сердце отца?