– Есть хочется, – прошептал на ухо Шурочке Вадим, поцеловал ее в шею и снова прижался горячим животом к ее спине. – Кто-то обещал домашних блюд…
– А кто-то два часа назад пригласил меня на кофе и макового зернышка до сих пор не дал, только кулинарную показуху устроил! – оглянулась, не размыкая его объятий, улыбающаяся женщина.
– Так вам, госпожа, принести чего-нибудь в постель или пойдем к столу?
– Эх! Хорошо бы весь стол сюда перетащить, – сказала Шурочка.
– Весь стол? Кхе… Лучше уж я тебя туда отнесу! – решительно произнес Вадим, оперся на локоть и отбросил край одеяла, которым они были укрыты.
Александра автоматически дернула одеяло на себя и замерла.
– Не смотри на меня! – Она нахмурила брови.
Этот жест и эти слова после всего, что минуту назад происходило между ними, были такими по-девичьи непосредственными и целомудренно-искренними, что Вадима накрыло новой волной нежности к этой женщине-девушке, которая, на удивление, была еще и мамой девочки-балерины!
– Не смотрю! – сказал он, закрыл глаза, нырнул под одеяло и снова начал покрывать поцелуями ее тело.
– Да ты же есть просил! – шутливо отбивалась Шурочка.
– Вот видишь, никак не наемся, – простонал Вадим, вынырнул из-под одеяла и припал к ее губам.
Александру опять накрыло волной желания, и опять куда-то исчезли ощущение времени года, суток, звуки и запахи из соседней комнаты, а голод и жажда ненасытно утолялись другим способом, который и изнурял, и наполнял их тела и души новыми силами и энергиями.
38
Уже несколько дней Яна не отвечала на звонки профессора Соломатина, и он волновался. Единственной связью с ней, кроме мобильного, мог быть тот злосчастный сайт одноклассников, куда она впервые написала ему сообщение. Игорь вернулся к этому сообщению, перешел на страницу Яны, без фотографии, где значилось вымышленное имя, и понял, что этот раздел был создан не для «жизни» там и постоянного общения с друзьями, а ради одной какой-то цели. Скорее всего, чтобы уяснить себе настоящую расстановку фигур в его семье. Там не было не только фотографий хозяйки, но и следов ее друзей или родных, пейзажей посещенных стран, не было даже хоть какого-то списка друзей. А из сообщения вверху страницы стало ясно, что хозяйка в последний раз заходила сюда еще в декабре.
Игорь волновался, хоть и разговаривал с Яной уже после операции. Она тогда позволила звонить, но категорически запретила ее посещать. И действительно, кем он был для нее, чтобы носить передачи? И разве она виновата в том, что его мысли бездомным псом блуждают между двумя женщинами – между той, которую любил всю жизнь безответно, но с надеждой, и той, которая сумела это увидеть, разгадать, понять и поразила его своей с ним созвучностью и неравнодушием.
Приближалось православное Рождество. Игорь работал над новой статьей и над докладом для предстоящей международной конференции. Он был рад разомкнуть круг повседневных забот и хотя бы на время изменить ход домашней жизни. Сын после празднования Нового года не появлялся, один раз звонил, сказал, что весь в работе, спросил осторожно, как мама, и удовлетворился общими, ничего не значащими словами, прозвучавшими в ответ. Антонина то исчезала «по делам», то перемещалась по квартире из комнаты в комнату с видом оскорбленной непониманием и пренебрежением дамы. Начать с ней диалог и рассказать об эфемерной Соне Тютюнниковой Игорь не решался. Или уже не видел в этом смысла. «Может, оно и к лучшему, как ни прискорбно это сознавать», – думал он. Очевидно, она всю жизнь ждала от него именно таких поступков – подлости, предательства, интриг… Всю жизнь старалась не допустить, чтобы он «прыгнул в гречку», и готова была поймать его на горячем. Так сильно любила? Вряд ли… Скорее боялась повторить мамину судьбу.
Мысленно Игорь вернулся в родной Львов, где он провел юность, а воспоминание о теще перенесло его в очень скромную двухкомнатную квартиру на первом этаже, где она оказалась вместе с пятнадцатилетней Антониной после развода с мужем. Збоища – северо-западный район города, издавна славился как криминальный. Настороженно и недружелюбно принял он новеньких, а позднее и поклонников этих новеньких… Постоянный запах сырости и плесени в разрисованном и загаженном подъезде, в квартире коридорчик полтора на полтора метра, кухня два на три, две небольшие смежные комнаты. Вечное отсутствие в них солнца из-за деревьев, когда-то посаженных перед окнами, вечное отсутствие улыбки на лице Тониной матери, для которой жизнь словно остановилась – развод выбил почву у нее из-под ног, она поставила на себе крест и просто доживала, сколько было отпущено, хотя на момент их знакомства женщине едва исполнилось сорок пять.