И самый первый из тех, кого ты убил.
Первая кровь.
Первая смерть от твоей руки.
До сегодняшней ночи убивать Юраю не доводилось еще ни разу. Спасать односельчан от смерти своими травами и настойками – это завсегда пожалуйста. Заехать ближнему по морде, случалось, конечно, и не раз, по пьяному‑то делу – куда от этого в деревне денешься. Но вот так, чтобы в здравом уме и трезвой памяти порешить кого‑нибудь насмерть? Никогда. И разбойники за Змийгородом здесь не считаются, не надо! Во‑первых, тот магический удар был спонтанным и неуправляемым, почти не зависящим от его сознательной воли. А во‑вторых, Юрай и сам не знал толком, убил ли тогда хоть одного из лихих "робят" или нет – его ж самого выкинуло за тридевять земель да в таком бессознательном состоянии, что очнулся он только у Всесвята, а обо всем случившемся по дороге в Новый Удел мог лишь догадываться по рассказам Зборовского.
Наверное, именно поэтому и не находил себе сейчас места бывший алхимик, раз за разом вспоминая командный òкрик барона, свой собственный удар мечом и предсмертный хрип вора в оконном проеме. Порошок бадьянова корня тоже исправно делал свое бодрящее дело, и о том, чтобы забыться теперь сном, оставалось только мечтать. Сам Влад ушел вместе с хозяином и его родней, сжигать трупы бандитов – придуманную бароном легенду надо было поддерживать, а с трупами вурдалаков и упырей полагается поступать именно так. Здесь Юрай в очередной раз поразился изобретательности Зборовского и быстроте его реакции: хозяин заведения мгновенно зауважал путешественников еще больше, а к прибытию стражников поутру никаких следов от трупов уже не останется, одно лишь дворянское слово барона, подкрепленное свидетельствами трактирщика и его родни. И – никаких неприятных вопросов.
Юрай с удовольствием пошел бы сейчас вместе со всеми остальными, но просто не смог – дрожали руки, да и ноги тоже не слишком хорошо держали. А оставаться в таком раздрызганном состоянии совершенно не хотелось: жизнь есть жизнь, и дело движется к тому, что в будущем ему придется убивать еще не раз и не два, хотя бы это и было распоследним из занятием, о которых он мог мечтать – он, все последние годы только лишь лечивший и помогавший. Но нервная дрожь и напряжение во всём теле отчаянно искали выхода, просто требовали разрядки…
Мысль пришла в голову внезапно и неожиданно. Мысль простая как бревно и, казалось бы, лежащая на поверхности. Мысль, до которой он должен был бы додуматься сразу же…
– Кольцо!
Если Вайниэль смогла активировать подаренное валькирией кольцо, если это кольцо "знает" теперь свой металл, пусть даже и не принадлежащий здешнему миру… И ведь оно уже вбирало в себя раньше и холод Эльбенборка, и жар эльфийского лона!
И теперь Юрай, старательно вспоминая давние полузабытые уроки в школе при Университете, а заодно и более свежие наставления Энцилии перед отъездом из Вильдора, попытался ощутить бушевавшую в нем пробуждённую Силу. Ощутить, прочувствовать, принять в себя и собрать потом всю её в одном месте – в том пальце, что был опоясан полоской переливающегося жемчужными и перламутровыми бликами металла.
Поначалу он не ощутил вообще ничего. Но постепенно, пусть не с первой попытки, что‑то начало получаться. Вот в однородном течении пронизывавших его стихий (оказывается, он снова начал их чувствовать!) стали появляться какие‑то сгустки. Потом эти сгустки начали слипаться между собой – подобно тому, как собираются вместе мельчайшие крупинки масла, когда пахтаешь сливки. Наконец, поток силы, отчетливо окрашенный теперь уже в зеленоватые тона (стихия огня, стало быть!) закружился по кольцу, вбирая в себя напряжение и дрожь начинающего волшебника. Этот поток кружился все быстрее и быстрее, постепенно вовлекая в свое движение и новый, оранжевый слой (вода? снег? холод?), к самому же Юраю все увереннее приходило успокоение и ощущение равновесия. И когда в их новую комнату вошел пропахший дымом костра и отдающий холодом ночной улицы барон, он застал своего товарища совершенно спокойным, собранным и созревшим для следующего шага.
– Смотри‑ка, уже светает. Ну что, служивый, позавтракаем – и на Фанхольмскую гору?
…
По сравнению с Эльбенброком, и уж тем более с Двурогом, который, полностью оправдывая свое название, парой заостренных пиков‑близнецов царственно вздымался надо всей горной грядой, – по сравнению с ними располагавшаяся западнее и давшее название городу Фанхольмская гора казалась вовсе не горой, а скорее невысоким пригорком, со своей изрядно стертой кособокой верхушкой и ступенчатым склоном, на уступе которого навечно застряла тоненькая полоска тумана. Внимательному взгляду открывались и следы, оставленные в теле горы поколениями гномов – тех самых, что некогда добывали здесь самородные медь и серебро, да и вкрапленными в породу мелкими золотыми чешуйками тоже не брезговали. Но все металлоносные жилы были уже давно выработаны, и на память о былых стараниях горнодобытчиков остались только испещрившие гору многочисленные шахты, штольни и штреки – старые, полуобвалившиеся, заросшие бурьяном и мелким кустарником…
Изо всех многочисленных входов в тело Фанхольмской горы Юрая со Зборовским интересовал сейчас только один – тот, откуда отчетливо доносился странный, незнакомый и весьма тошнотворный запах. Поначалу этот душок воспринимался просто как досадная помеха, но по мере приближения к пещере кобольдов источаемое ею зловоние становилась все сильнее и все отвратнее. О да, теперь можно было очень хорошо понять жителей Фанхольма и его окрестностей, которые прозвали гору нечистой и предпочитали обходить ее стороной, и подальше. Но путешественникам, как ни печально, надо было сейчас именно туда, к источнику этого смрада и зловония, и они упрямо продвигались вперед и вверх – благо особого мороза, не в пример давешним высотам Эльбенборка, не замечалось, да и налетавшие порывы ветра иногда чуть развеивали гадостные испарения, позволяя вдохнуть глоток‑другой относительно свежего воздуха. Один раз Зборовского все же вытошнило на слегка припорошенный мокрым снегом склон, но Юраю, более привыкшему к отвратным запахам своих алхимических процедур, пока еще удавалось удерживать свой желудок от извержения. И они осторожно, но неуклонно шагали теперь именно туда, куда им столь настойчиво не советовали сейчас себя совать их собственные носы.
Впрочем, человек ко всему привыкает. Говорят, что даже и к виселице: сначала подергается‑подергается, а потом, глядишь, и привыкнет. Вот так же и к нынешнему тошнотворному смраду: войдя в узкий полуразрушенный лаз, откуда исходили раздражающие миазмы, оба энграмца с удивлением почувствовали, что дышать стало как бы даже и легче. А впереди обнаружились разрежавшие темноту пещеры отсветы огня, и куда им направляться дальше, сомнений уже не оставалось.
…
– Трор, Рафф, вы только поглядите, кто к нам пожаловал! Людишки – ай да оказия какая!
Одноглазый Хайек, завидев гостей, захохотал высоким и хриплым, каким‑то каркающим смехом, отчего нерасчесанные космы на его голове затряслись в веселом непотребном танце. Два других кобольда, сидевшие вместе с ним за крепко сколоченным деревянным столом перед очагом, пылавшем в дальней стене широкой, но приземистой пещеры, поспешно хихикнули в ответ. Оба брата были заметно крупнее своего предводителя – но, в отличие от него, уже практически не имели волос на голове, отчего их крючковатые провалившиеся носы и морщинистые уши придавали вытянутым лицам еще более злобное выражение. Сам же старший кобольд, невысокий и круглолицый, мог бы, наверное, даже показаться довольно милым и забавным, на манер рыжего клоуна, если бы не уродовавшее его лицо огромное бельмо вместо правого глаза.
– Чего припёрлись, короеды? Вас здесь только не хватало… Золото свое ищете, серебро с медью, железо да олово? Нет их у нас, да и у вас самих тоже никогда уже не будет!
И Хайек снова захохотал, чрезвычайно довольный как самим собой, так и той гадостью, которую он приготовил этим жалким отродьям, только лишь и умеющим, что топтать землю по поверхности. Одно слово, короеды.
Не только Юрай, но даже и многое повидавший за время своей службы Влад Зборовский был слегка ошарашен столь нелюбезной встречей. Конечно, то немногое, что было известно об этом народце, описывало кобольдов как натур склочных и пакостливых, но оба энграмца сходились на том, что пакостей тех следует ожидать чуть позже, исподтишка. А так, чтобы с места в карьер… Звезды на небе, что ли, неудачно стали, или просто день неподходящий выдался?