Серебро
Окончив десятый класс, я мотался по нашему двухэтажному городку без дела. Тогда меня мучили неразрешимые вопросы: казалось мне, что некуда человеку вложиться полностью. Делать можно всё что угодно, а вот чтобы сгореть где-то дотла — этого, мне казалось, нигде не найти.
В конце концов, слоняться просто так мне надоело, и я устроился работать на предприятие «Корабельный лес». Под этим гордым названием скрывалась самая обыкновенная пилорама. Владел ею кряжистый лысый мужик — сам себе хозяин и единственный работник. Он смахивал лицом на римского императора Веспасиана — это внушало уважение.
Он строго спросил меня:
— Не пьёшь?
Я пожал плечами и ответил:
— Нет.
— Хорошо, — твёрдо сказал Веспасиан и вручил мне толстые галицы. — У пьяных по выходу отсюда меньшее количество пальцев. И большее количество злобы в душе.
Его слова крайне меня удивили, но виду я не подал.
Недели три мы работали с ним в брошенном пустом цеху. Сквозь дыры от выпавших в стене кирпичей прорывались лучи света. Ласточки сновали под потолком, не опасаясь нашего шума. Над пилорамой горела яркая лампа в блюде-рефлекторе.
Веспасиан располагал к себе: он был немногословен, и за нашей работой я мог мечтать и думать сколько угодно. Я же начальника пилорамы устраивал тем, что всегда приходил вовремя, иногда даже раньше его, и не имел тяги к вредным привычкам, чему он поначалу сильно удивлялся.
Наша монотонная и тяжёлая работа как-то соответствовала моему созерцательному душевному настрою. И постепенно те вопросы, которые казались неразрешимыми, перестали мучить меня, и я погрузился в совершенное спокойствие.
Вывел меня из этой отрешённости мой старый неугомонный друг.
Как-то утром в выходной я вытащил из шкафа коробку с нимфалидами. Разглядывая коллекцию через стекло, я заметил, что усик у одной бабочки отломился, а ещё одна целиком рассыпалась. Я осторожно собрал и выкинул труху и стал крошить на блюдце перочинным ножом большие таблетки нафталина, завязывать их в марлю и раскладывать по углам коробки, чтоб защитить коллекцию от вредителей.
Я думал, не начать ли после трёхлетнего перерыва снова. Вспоминались луга. И травы — они цветут какие-то считанные дни на одном и том же месте: вдоль дороги, на поляне в лесу, в овраге или распадке. Запоминаются они потому, что ты ходишь изо дня в день одним и тем же путём к холодному ручью в тёмной ивовой роще или на поляну в еловом лесу, выслеживая, кажется, одну и ту же бабочку, и никак не можешь этот экземпляр поймать из-за его непредсказуемого, прыгающего и стремительного полёта. Он бросается из чащи, кружит над тобой, садится на мокрой земле у воды и расправляет крылья со стальным синим отливом таким внезапным движением, что кажется, будто резко открывается и смотрит на тебя неземной внимательный глаз. Подбираешься так, чтоб тень твоя не спугнула его, но он всегда молниеносно срывается при твоём приближении и больше не появляется. А после ты выходишь на очередную вылазку и вдруг замечаешь, что и цветов привычных нет, и травы клонятся к земле, и воздух стал холоднее, и небо посветлело — и оказывается, что кончилось лето.
А до этого звонкий июльский лес. Скрипит велосипед. Вращаются серебряные спицы. Сачок привязан к раме. Или проливной дождь, гроза. Размахивают острыми вершинами и гнутся под резким ветром ели, и ты, совершенно промокший, бредёшь по скользкой дороге, и в твоей морилке — Vanessa atalanta, и ты этому счастлив.
Задребезжал телефон. Я поднял трубку.
— Есть дело. Езжай ко мне и возьми свою коллекцию, — без приветствий перешёл к делу Арсений.
— Я её нафталиню, — ответил я.
— Монеты, твою так! Монеты! На кой ляд мне твои засушенные твари? Может, и красивы, да больно мороки много.
— Ну знаешь, Сень, — сказал я, — ты чего не понимаешь, в то не лезь.
— А! — с досадой произнёс он. — Нет времени! Приедешь, расскажешь про природу и прочее. Короче, ты понял.
— Ты на какой широте живёшь? У тебя встречается?.. — тут я назвал заковыристую латынь, чтоб впечатлить приятеля своей мнимой учёностью, хотя ловить никого не собирался.
— Ну ты скажешь! Больно я знаю. Приезжай и увидишь. Дело на штуку баксов. Бери ещё «советы», у тебя ведь есть?
— Где-то валялась коробка, килограмма на три.
— Вот, — голос его подобрел, — хватай и тащи. Заодно иностранщину тоже возьми.
Мой друг Арсений был человеком предельной активности. Он был логичен и строг, но имел порывистый и увлекающийся разум. Как приливы и отливы, в его жизни появлялись увлечения, которым он отдавался со всем пылом. На это влияли бури на Сатурне и кометы, что пролетали мимо и задевали нашу зелёную Землю своим горячим хвостом, смещения газовых туманностей в далёком космосе или рождение и смерть громадных звёзд. Наверное, он обладал нечеловеческой сверхчувствительностью к подобного рода явлениям — иначе перепады в его делах и увлечениях объяснить было просто невозможно. Как-то пару месяцев он собирал спутниковую антенну по собственным чертежам и кое-чего добился. Но после бросил эту затею и стал изучать программирования и чинить компьютеры с одной-единственной целью — сконструировать какую-то сверхмощную электронную машину. Он отлично владел математикой, готовился поступать на мехмат, но внезапно удивил всех своих знакомых и пошёл в ПТУ. Среди вечно пьяных школьных отбросов он просто лучился славой и получал повышенную стипендию, а после занятий делал за деньги контрольные всему курсу.