— Хочешь я принесу тебе вина или чего-нибудь поесть?
Не поворачиваясь, Василий покачал головой. Он был слишком сильно поглощен работой, чтобы думать о еде. Слишком сильно, чтобы обратить внимание на дрожащий голос жены.
Затем оглянулся и бросил:
— Спасибо, мне ничего не нужно.
Девора медленно пошла к двери. «Он только что посмотрел на меня, но не увидел. Я безразлична ему. Даже если я наберусь мужества и сама предложу ему свою любовь, то он точно так же обернется и скажет: „Спасибо, мне ничего не нужно“», — подумала девушка.
— Спокойной ночи, Василий, — сказала она, еще раз остановившись, на этот раз уже на пороге комнаты.
Поколебавшись секунду, он ответил:
— Спокойной ночи, Девора.
Осторожно закрыв за собой дверь, она подошла к своей шикарной кровати из благоухающего лимонного дерева, взобралась на нее и, свернувшись клубком, тихо заплакала.
— Я не в силах ничего изменить, ничего… ничего… изменить… ничего, — шептала она в темноте.
ГЛАВА XXII
Две недели Василий трудился с неустанным самозабвением. Вынужденное бездействие во время путешествия из Иерусалима в Антиохию по-прежнему влекло его к работе. Его истосковавшиеся руки сами тянулись к инструментам. Вместе с тем, с каждым днем он все больше убеждался в необходимости поездки в Рим.
Весь световой день и большую часть ночи он проводил за своим рабочим столом. За обедами и ужинами Василий говорил мало. Погруженный в свои мысли, он ел механически те блюда, которые ставились перед ним. Скульптор даже не замечал того, как Девора старалась разнообразить стол всевозможными яствами.
Один-единственный раз за две недели он рискнул выйти из дома и сходить к своему бывшему дому у Колоннады. Слабой надежде увидеть мать не суждено было сбыться. Его даже не пустили на порог.
Прекрасно понимая его озабоченность, Девора даже не пыталась разбить стену молчания. Лишь изредка она садилась подле него и молча наблюдала, как он работает. Направляясь куда-нибудь в доме, она специально выбирала такую дорогу, чтобы пройти мимо его комнаты. И тогда она на мгновение задерживалась у раскрытой двери, кидала полный тоски взгляд на худощавую фигуру, склоненную над столом, и шла дальше. Вид при этом у девушки был более чем несчастный.
Один лишь раз за эти две недели он сам, по собственной воле, взглянул на нее. В тот день она играла с маленькой собачкой во внутреннем дворике. Девора только что приобрела ее и забавлялась этим милым и шаловливым существом. И вдруг, подняв голову, она с удивлением обнаружила Василия на балюстраде второго этажа. Он стоял и молча наблюдал за ней. В первый момент девушка не поверила своим глазам. Чтобы Василий бросил работу средь бела дня! Она тут же подбежала к балюстраде и спросила:
— Ты смотришь на меня? С чего это вдруг такая честь?
— У меня ничего не получается, — ответил он и устало вздохнул. — Лица такие маленькие, что мне не удается сохранить сходство с оригиналами. Как бы мне хотелось, чтобы чаша была хотя бы в два раза больше. Лицо Луки попортило мне немало крови… Или, может быть, я слишком многого хочу? Да… А теперь вот лицо Павла ускользает от меня!
— Знаешь в чем ты нуждаешься? — спросила Девора. И сама же ответила: — В хорошем отдыхе. Забудь на время о всех неприятностях с портретами Луки и Павла. Спускайся ко мне. Посидим в тени, поболтаем… Я столько хочу тебе сказать.
— Нет, сейчас у меня нет времени.
И Василий, покинув балюстраду, вернулся обратно в комнату.
Оправа чаши была почти закончена. Не хватало лишь лиц Иисуса, Иоанна и Петра. Василий взял в руки свое произведение и посмотрел на него со всех сторон. Он понимал, что оправа получилась красивой. И все же он не испытывал никакого удовлетворения. А непонятное беспокойство не давало ему покоя.
Однажды утром он вышел прогуляться и забрел в лагерь принца. Очутившись среди разноцветных палаток, он стал искать старого П'инг-ли и наконец увидел его. Старик сидел на раскладном стульчике. Согнув в три погибели спину, он с жадностью смотрел грустными глазами на восток. Но, увидев Василия, он обрадовался. По крайней мере так показалось молодому человеку.
— Благородный молодой художник! — воскликнул он. — А у меня есть вопросы, которые я бы осмелился задать тебе. Скажи, почему счастье супружеской жизни ходят в свинцовых сандалиях? Почему никак не разрешатся трудности?
Тут он прервался, чтобы резким, пронзительным голосом отдать какое-то распоряжение находившемуся неподалеку слуге. Тот моментально исчез, но через мгновение появился вновь, неся что-то, завернутое в кусок атласа. Осторожно приблизившись, он положил свою ношу на колени хозяина.