— Я хороший христианин. И больше верю Павлу, который сказал, что суббота для человека, а не человек для субботы. Поэтому я проведу этот день в тени какого-нибудь дерева, думая о тебе, хозяин. А ты в это время будешь изнывать под солнцем, обливаясь потом на пути к этим трижды проклятым рудникам.
Нахмурив брови, Регуил переступил через порог. Вид у него был озадаченный.
— Я принял христианство семь лет назад, — доверительно шепнул он Василию. — Понимаешь ли ты, что это означает? Всю свою жизнь я провел, безукоризненно следуя Закону. И теперь я слишком стар для того, чтобы так резко измениться. Сегодня многие христиане нарушают самые строгие заповеди. И все они ссылаются на Павла. Но я… я не могу так быстро изменить свои привычки. Скажи, ты ничего не заметил? Разве я не изменился со вчерашнего дня.
Он грустно вздохнул, и Василий заметил, что щеки красильщика сильно ввалились, а вокруг рта прибавилось морщин. В немом удивлении он уставился на Регуила.
— У меня больше нет зубов, — пояснил красильщик. — По субботам я не смею пользоваться вставными зубами, которые специально сделаны для меня. Почему? Потому что они выпадают. И это случается по десять раз на дню. А обратно поставить я их не могу. Потому что это тяжелый и кропотливый труд. А работа в этот день запрещена. Да и носить я их тоже не могу. Потому что это тоже работа. Да еще какая!
Тогда Василий обвинительным жестом указал пальцем на медную дощечку, к которой была привязана ложка. Красильщик держал ее подмышкой.
— А это?
— Ты что, не понимаешь разницы, что ли? Ложка поддерживает жизнь, и повсюду, куда бы ты ни шел, можешь взять с собой одну. Если же ложка лежит на каком-нибудь предмете, то можешь взять и его. Да, да, конечно же это уловка… Но именно благодаря этим уловкам жизнь становится более или менее сносной, даже если соблюдать самые строгие заветы, как это делают все добрые евреи. И я в том числе. Я могу нести эту дощечку с чистой совестью. Вот так-то вот!
Солнце медленно выползло из-за горизонта. Утренняя прохлада быстро уступила место яростному пеклу. Сегуб по кличке Зебра не преувеличивал, когда предсказывал жаркий день. Регуил снова тяжело вздохнул и посмотрел на небо.
— Я давно уже не молод, и с каждым разом мне все труднее и труднее добираться до рудников. Ну что ж, юноша, начинай рассказывать свою историю.
Василий перекинул с одного плеча на другое мешок с продуктами на дорогу. С каждой минутой ему становилось все труднее и труднее дышать.
— Я был рабом в Антиохии, — начал он.
Много потребовалось времени на то, чтобы рассказать всю историю. Но он так старался быть убедительным, что красильщик в конце концов кивнул головой.
— Не думаю, чтобы ты смог придумать все это. В особенности мелкие детали, — сказал он. — И я рад тому, что сердце мое верит тебе. Все мы, верящие в слова Господа нашего, нуждаемся в поддержке. И этой поддержкой может стать чаша. Чаша, из которой Он пил во время последней вечери. Но если быть откровенным, то Лоддей тоже представил нам убедительные подробности. — Регуил внимательно посмотрел на молодого человека. Лицо Василия было красным от испепеляющей жары. — И все же я верю тебе больше, чем ему. По правде, его болтовня в какой-то момент встала мне поперек горла.
Они шли под палящим солнцем по высохшей, каменистой дороге. Вокруг не было ни единого кустика или деревца, и путники даже не могли остановиться и отдохнуть. Горы, которые, словно надежные стены, окружали город, были теперь совсем рядом. Их острые вершины, словно пики вонзились в голубое небо. По пути они встретили всего несколько человек. Да и те были скорее похожи на тени, чем на людей. Головы их были низко опущены, а ноги еле волочились по пыли. Зато крики птиц были пронзительными и слышались издалека.
Регуил поднял посох и ткнул им вдаль.
— Рудники находятся вон там. У подножия гор. Люди, которые там работают, — все христиане. Несчастные, они отдали бы жизнь, лишь бы увидеть эту чашу. Послушай, юноша, надеюсь, ты не играешь таким святыми вещами. Скажи мне честно: ты не солгал?
— Я сказал тебе правду, — ответил Василий и приложил руку к сердцу.
Регуил еще раз внимательно оглядел его, затем улыбнулся. Василию удалось окончательно убедить его. Затем он дотронулся до медной дощечки и сказал:
— Я несу ее одному из тех несчастных, которые работают на рудниках. Его зовут Авесалом и у него семеро детей. Жена постоянно упрекает его за то, что он мало зарабатывает и не в силах заниматься производством меди — он таскает камни на своих плечах. Мой друг даже никогда не был в плавильне и за всю жизнь даже не держал медной пластинки в руках. Его брат, Хобаб, встал во главе рудокопов, решивших дать отпор фанатикам. Те, в свою очередь, готовили беспорядки. Римляне поймали его. Они не стали разбираться, в чем дело, и распяли его. А эта дощечка была прибита к его кресту. Видишь, тут есть номер? Прошлой ночью я пошел и оторвал ее. Думаю, бедный Авесалом будет рад иметь ее. После смерти брата он не сказал ни слова. Он слег и, как мне теперь кажется, больше не поднимется.