Апостол продолжал пересказывать свои видения. Причем, часто не совсем понятные. Но нечеловеческая вера его по-прежнему заставляла людей чутко прислушиваться к каждому слову. И Василий был настолько покорен его словами, что даже забыл о цели своего прихода. Его пальцы застыли неподвижно, пока их хозяин оказался под полным влиянием Иоанна. Но, как только апостол замолкал, они вновь погружались в мягкую глину. Причем мозг молодого человека не контролировал их движения.
Когда Василий отдал себе отчет в том, что происходит, то похолодел от ужаса. Неужели Это повторилось вновь. Неужели как тогда, когда он подумал о Линии, его руки сами испортили свое создание! Неужели злой дух разрушения вновь овладел им? И он испортил бюст Иоанна, как когда-то испортил бюст Луки? Он не смел взглянуть на то, что держал в руках. Неужели это всего лишь бесформенный кусок глины?
Но вот Иоанн умолк. Сломав по обычаю хлеб, он поднял руки в страстном благословении, помолился про себя и медленно сошел с возвышения. Василий потерял его из виду и почти тут же почувствовал на своем плече руку Регуила.
— Все закончилось, — сказал красильщик, распрямляясь. — Вот ты и видел Иоанна, юный чужеземец. Ты слышал, как он говорил. Не правда ли, это было прекрасно?
— Теперь я вечный твой должник, — ответил Василий, поднимаясь по узкому переходу вслед за Регуилом. В руках он держал бюст Иоанна, на который по-прежнему боялся глядеть.
И только тогда, когда они вышли на поверхность, Василий рискнул посмотреть на свое творение. И тут же его сердце запрыгало от радости в груди. Он был так счастлив, что ему хотелось петь и танцевать. Умелые руки не подвели его! Предоставленные самим себе, они справились со своею задачей, может быть, даже лучше, чем если бы ими руководили. Лицо Иоанна было передано до мельчайших подробностей. Глубокие морщины на лбу и те, что поменьше, вокруг глаз, впалые щеки и, казалось готовые вот-вот задрожать тонкие губы. Василий сразу же понял, что к бюсту не стоит даже больше притрагиваться. А то можно было бы испортить такую совершенную работу.
«Сегодня еще один дух завладел мной, — подумал Василий, — только на этот раз он не был злым».
Из-под земли все еще выходили люди. Мужчины и женщины, только что слушавшие Иоанна, не задерживаясь ни на минуту, покидали рудники. Они не останавливались поболтать, поспорить… Небольшими группами христиане расходились с места проповеди. Их лица были спокойны и решительны.
Василий повернулся к Регуилу. Красильщик в немом удивлении смотрел на глиняный бюст Иоанна.
— Это что, ты только что сделал? Сам? — пробормотал он. — Пока шла проповедь? Я просто не могу поверить… И между тем — доказательство у меня перед глазами. — Он убежденно кивнул головой. — Теперь у меня совсем не осталось сомнений. Чаша существует! И благодаря тебе в один прекрасный день у нее будет прекрасная оправа. Я рад, что поверил тебе, что не побоялся и привел тебя на эту проповедь.
ГЛАВА XXIV
Несмотря на то, что был уже поздний вечер, жара по-прежнему душила раскинувшийся по берегам Тибра расплавленный город. Во время своего путешествия из Эфеса в Рим Василий познакомился на корабле с одним молодым человеком, который имел свой дом неподалеку от моста Фабриция. По прибытии в город он пригласил Василия поужинать вместе в харчевне неподалеку. Собственно, Василий и так собирался остановиться в этом заведении. Молодой человек был римлянином и звали его Красс.
Во время их долгих бесед на корабле Красс доверился Василию и признался, что он христианин.
— Сейчас так темно, что невозможно ничего разглядеть, — сказал юный Красе. — А жаль… Рим в полной красе можно увидеть лишь при свете дня. Панорама так прекрасна, что тут же понимаешь: ничего красивее и быть не может. — И он вздохнул с легкой грустью. — В этом городе царствует несправедливость, но ничто не в силах заставить разлюбить его. Жизнь вдали от него не стоит того, чтобы дорожить ею.
— Ты здесь родился?
— Да. В том самом доме, где я живу сейчас. Как только мой отец умер, мне пришлось взять дела в свои руки. Как и он, я торгую восточными сладостями. И я очень отличаюсь от большинства христиан Рима: я патриций. Я не разбрасываюсь деньгами (что было во всех отношениях правдой. Даже на эту прогулку он предпочел, в отличие от привычек патрициев, повести своего друга пешком.), но живу в достатке. Я не даю церкви все деньги, которые зарабатываю, но отдаю немалую долю своих доходов.