Да, успех Симона был удивительным. Даже сам он не сразу пришел в себя. Его буквально распирало от гордости и тщеславия.
Однажды утром Елена сидела в одной из рабочих комнат на первом этаже. Она была поглощена чтением каких то документов и вдруг вздрогнула от неожиданного прикосновения. Кто-то фамильярно положил руку ей на плечо. Покраснев от злости, она резко повернулась и увидела перед собой Ибдаша, самого проворного из трех служащих Кокбека.
— Никогда больше не делай этого, — сказала она, оттолкнув молодого человека. — Никогда! Ты понял меня? Никогда!
Ибдаш смотрел на нее горящими глазами. Он значительно повысился в чине с тех пор как Симон, решив, что такой проныра непременно пригодится ему, взял его с собой и сделал управляющим. Содержать в порядке такой дом было нелегким делом. Особенно после той славы, которую завоевал в Риме Симон. Поэтому Ибдаш ходил по коридорам надутый, как индюк. Он ощущал себя очень важной персоной.
— Ты мне много чего обещала, красавица. Не то что коснуться плеча… — сказал он.
Девушка посмотрела на него с холодным безразличием.
— Ты забыл, кто тут хозяин, — сказала она. — Помни, я никогда тебе ничего не позволяла.
— Моя красавица лжет, — проговорил Ибдаш. Голос его был хриплым, а длинный и тонкий нос дрожал от возбуждения. — Но если я пойду к Симону, то вовсе не для того, чтобы рассказать ему о том, что произошло между нами. Скорее, я расскажу ему о неком сенаторе. О записках, которые он присылал. О цветах и конфетах и многих других, более ценных подарках.
Елена презрительно рассмеялась.
— Ну что ж, Длинные Уши, можешь считать, что ты получил мое разрешение. Иди и повтори хозяину все то, что ты мне только что рассказал о сенаторе. Думаю, ты не удивишь его. Все это он знает и без тебя.
— А может, и не о сенаторе… — задумчиво проговорил Ибдаш. Теперь глаза его горели злобой. — Я мог бы поведать ему о другом человеке. Не богатом и совсем неизвестном… Например об одном офицере из преторианской гвардии.
Елена с прилежанием маленькой девочки продолжала листать документы. Но, услышав об офицере, замерла.
— А вот сейчас ты врешь, Длинные Уши!
— Нет, — бросил Ибдаш. Тон его теперь стал грубым. — Я следил за тобой. Я прятался за статуями у Форума и прекрасно видел, как он вышел тебе навстречу. Мало того: я шел за ним до самых казарм и теперь знаю его имя. Я расспросил рабов, и они порассказали мне много интересного. Вот так-то! Как видишь, я могу сочинить красивую историю об одной даме, которая утверждает, что я никогда не касался ее плеча. — Неожиданно его голос сломался и в нем появились просящие ноты. — Ты — все для меня. Я готов отдать тебе все, жизнь…
Но тут девушка разозлилась.
— Ты лгун и клеветник! Ты самый настоящий самаритянин! Если ты еще хоть раз посмеешь говорить со мной таким тоном или же скажешь кому-нибудь хоть слово об этом, то и глазом моргнуть не успеешь, как снова окажешься под градом камней в доме у Кокбека.
Она собрала в охапку все документы и, не удостоив молодого человека даже взглядом, вышла из комнаты.
Пока она поднималась по лестнице в свои покои, со двора доносились визг пилы и стук топоров. Недавно Симон Волшебник специально нанял плотников. Они строили по его чертежам какую-то странную машину. С ее помощью Симон собирался нанести христианам окончательное поражение.
Какой-то незнакомец в мятой тоге поднял жирную руку и поприветствовал Елену. Затем развязно крикнул ей вслед: «Дрозды вьют гнезда в шапке философа». Эти слова должны были по всей видимости означать, что он принадлежит к братству римских магов и волшебников. Правда, ему не повезло: Симон определил его в ассистенты. Во время выступлений великого волшебника в Риме он должен был оставаться невидимым и лишь в нужное время ему предписывалось выкрикивать замысловатые заклинания или шептать что-то таинственное в акустические трубы.
Не обратив на крикуна никакого внимания, Елена быстро поднялась к себе в комнату. Первым же делом она поспешила ополоснуть пылающие щеки благоухающей водой из маленького фонтанчика. Она еще была погружена в невеселые мысли, когда на пороге появилась рабыня.
— К тебе посетитель, хозяйка, — сказала девушка. В этом странном доме рабы были вышколены безукоризненно. Поэтому, даже не дожидаясь вопросов, она поспешила пояснить: — Молодой, красивый… Думало — грек. Одет просто, но ткань одежды дорогая. Думаю, кошелек его худ, как и он сам. Со стороны видно, что он чувствует себя не в своей тарелке.