— Очень мало — и, если честно, я их побаиваюсь.
— Это звучат бараньи рога. Разогрев над огнем, их выгибают так, чтобы звук стал невероятно мощным. Их прячут от всех, и даже когда священники берут их в руки, чтобы возвестить о конце дня, то всегда прикрывают их чем-нибудь. Так происходит со всеми предметами культа — они всегда спрятаны, никто не имеет права смотреть на них. А знаешь ли ты, что к платью главного священника прикреплены специальные колокольчики? Знаешь для чего? Люди слышат их звон и поспешно отворачиваются. Да… в наших обычаях много таинственного.
— Да, я заметил это. К тому же есть один вопрос, который никто никогда не задает…
Девора посерьезнела:
— Я не боюсь на него ответить. Ты спрашиваешь себя, христианка ли я? Да, конечно, я христианка. Меня с детства научили верить в Иисуса Христа. Мать, которая умерла, когда я была совсем маленькой, научила меня говорить Иисус раньше, чем avva или imma, а потом отнесла меня к дедушке, чтобы он услышал, как я произношу Его имя. Уже тогда дедушка казался мне очень старым, борода его была совершенно седой, а глаза окружали добрые морщинки. Когда он услышал, как я произношу Иисус, он даже расплакался. — Девора воровато оглянулась, чтобы удостовериться, что поблизости нет никого из слуг или рабов, а толстая тетя не подслушивает их разговор. — Все сегодняшние гости отца — священники из Храма. Пришел самый главный из них, все его друзья и соратники. Думаю, что именно сейчас они обсуждают меры предосторожности, который собираются предпринять в связи с приездом Павла в Иерусалим. Тебе не кажется странным и ужасным, что подобные разговоры ведутся именно в доме Иосифа Аримафейского? — девушка говорила очень печально, но неожиданно, подперев подбородок кулачком, улыбнулась. — Кажется, мы с тобой сегодня слишком серьезны. Мы только и делаем, что говорим о грустном. Знаешь, я даже ни разу не видела, как ты улыбаешься.
— Неужели у меня такой угрюмый вид?
— Нет, скорее серьезный. Но это неудивительно после того, что тебе пришлось пережить.
— Давай заключим договор, — предложил Василий. — Мы пообещаем друг другу часто улыбаться. Ну, например, не реже, чем раз в полчаса. Ну, как ты на это смотришь?
— Для начала совсем неплохо. А если нам удастся познакомиться поближе, то мы будем улыбаться еще чаще. Мне кажется, что тогда мы могли бы даже смеяться!
И Девора встряхнула головой, отчего ее косички смешно затрепетали. И, словно подтверждая договор, улыбнулась такой широкой улыбкой, что ее лицо все засветилось.
— Очаровательная картинка, — неожиданно раздался голос от двери.
Молодые люди оглянулись и увидели на пороге Адама-бен-Ахера. Он был весь в пыли и имел такой усталый вид, что Василий даже удивился, потому что ему до сих пор казалось, что силы караванщика неистощимы.
— Можно подумать, что я попал в тесный семейный круг. Вот вы двое и эта старая Азазия, которая, как всегда, объелась, а теперь с трудом приходит в себя после ужина. Насколько я могу судить, вы как раз обсуждаете работу, которую этот молодой гений выполняет для хозяина?
— Вовсе нет, — возразила Девора. — Мы даже и не думали об этом говорить.
— Ах, вот как! Молодой гений отдыхает после тяжелых трудов! Что-то в этом роде я и ожидал. В чем, в чем, а в отдыхе этим грекам нет равных. И как обычно, впрочем, совершенно случайно, они оказываются в компании красивой женщины.
— Бюст уже закончен, можно приступать к отливке, — зло ответил Василий.
— Надо же! Вот это да… вот это хорошая новость! — Адам-бен-Ахер повернулся к Деворе: — Ты не могла бы на некоторое время отвлечься от того, что тебе рассказывает этот недокормленный Аполлон, и послушать то, что я делал в последние дни? Я сопровождал одно очень важное лицо и довел его до самых ворот Иерусалима.
— Я знаю, — отозвалась Девора. — Ты говоришь о Павле.
— Да, именно о нем, об этом еврее, который отдает все свои силы на то, чтобы уничтожить Закон Моисея. Он такой же суровый и непримиримый — и по характеру, и по виду, только стал менее разговорчивым. Я сопровождал его от самой Кесарии, где он жил у Филиппа. Должно быть, там что-то произошло, потому что Павел явно старается придержать свой язык. — Тут Адам-бен-Ахер откинул голову и громко расхохотался. — Мне удалось вставить несколько слов, что случается довольно редко, когда находишься рядом с Павлом. Но, естественно, он не прислушался ни к одному из тех слов, что я сказал.
Несмотря на смех, Адам был явно чем-то расстроен. Его маленькие злые глаза прыгали с одного молодого лица на другое, лихорадочно пытаясь определить, насколько далеко зашли отношения между Деворой и Василием. Глядя на Василия, он еще больше мрачнел, словно хотел крикнуть: «Ну что, проклятый язычник, добился своего!»