— Вижу, что я зашел слишком далеко!
Болезнь, которая завладела его пухлым телом, высветила до белизны волосы бороды. Словно в задумчивости Ананий запустил пальцы в курчавую бороду, затем потянулся к маленькому колокольчику и позвонил.
Когда несколько дней назад под охраной римских солдат привели Павла на этот отвратительный суд, Аарон очень внимательно наблюдал за Ананием и был глубоко шокирован жестокостью главного священника. Как только апостол стал говорить с присущей ему обычной страстностью, Ананий приказал одному из солдат ударить его по губам. Кровь залила лицо Павла, но это не заставило его замолчать. На удар он ответил резкостью, от которой все члены Синедриона буквально застыли в ужасе, потому что оскорбление было адресовано их председателю. Впрочем, вскоре их отвлекло красноречие защитника, и еще долго потом, в течение нескольких часов, они страстно спорили, забыв о том, что пленника давно уже отвели обратно в башню Антония. Все присутствующие прекрасно осознавали, что апостол уже ускользнул из их рук и что судьба его теперь будет решаться в Риме.
«Такой человек, как Ананий, — с горечью сказал себе тогда Аарон, — своим поведением помогает христианам распространить свое влияние гораздо больше, чем мой отец со всем своим золотом, которым он их ссужает».
На звонок в комнату вошел слуга, неся в руках глиняный бюст, который Василий потерял в суматохе у Храма. Он осторожно положил его на край стола и вышел. По чистой случайности лицо апостола оказалось повернуто в сторону главного священника, казалось, глаза Павла смотрели теперь на своего врага с тем же презрением, как и в тот день, когда он стоял перед Синедрионом. Ананий поспешно протянул руку и повернул бюст лицом к стене.
— Ты был среди нас, когда привели этого человека?
— Да.
— Значит, ты слышал, как он обозвал меня «старой гробницей»? В моей жизни меня много и по-разному обзывали, но никогда еще ни одно оскорбление не задевало меня так сильно, как это. О этот Савл из Тарса! Я никогда не прощу его, и моя ненависть будет преследовать этого человека до конца его жизни. Но я пригласил тебя вовсе не для того, чтобы говорить об этом злобном, как собака, адвокате. Я собирался поговорить с тобой о талантливом мастере, сделавшем этот бюст. Ты конечно же знаешь, что именно он спас девушку, которая спровоцировала людей, кинув камень в римлян.
— Я слышал об этом.
— В таком случае, ты также должен знать, что этот человек является тем самым мастером, которого по велению твоего отца привезли из Антиохии.
Но Аарон вовсе не был таким простачком, чтобы попасться на эту удочку.
— Сомневаюсь. В Иерусалиме пруд пруди своих мастеров и оружейников.
— Да, но существует лишь один, единственный, способный создать такое прекрасное произведение. И ты конечно же в курсе, что этот человек продолжает по-прежнему жить под крышей дома твоего отца.
На этот раз Аарон был захвачен врасплох.
— Я абсолютно уверен, что этот молодой мастер уже давно покинул наш дом. Сразу же, как выполнил ту работу, ради которой его и доставили сюда! — воскликнул он.
— Мне кажется, что я лучше, чем ты, осведомлен о том, что происходит в этом кроличьем садке, который твой отец называет своим домом. Я даже могу сказать тебе, где он прячет молодого художника. — Тут он резко поднял голову и пристально посмотрел на Аарона: — Более того, я могу сказать тебе, какой работой этот мальчишка занят в данный момент.
— Я прикажу вышвырнуть его на улицу, — заявил Аарон с неподдельным возмущением.
— Ну, ну… Зачем так спешить! — сказал главный священник. — Ничего из этой истории не должно дойти до ушей римлян. Несмотря на все свое желание усмирить гордого Иосифа, я вовсе не хочу, чтобы это обошлось мне слишком дорого. Римляне же ухватятся за первый попавшийся предлог, чтобы конфисковать все имущество твоего отца, а я этого хочу не больше, чем ты. Нужно быть благоразумными и закопать поглубже позорный эпизод нашей истории — волнения у Храма. К тому же мне бы не хотелось, чтобы парень заподозрил что-либо и занервничал. У него есть задатки гения. А его используют в одном очень опасном деле. Я уже говорил тебе, что настало время поговорить откровенно. И я ничего не скрываю от тебя. Один из слуг в твоем доме подкуплен мной. Прошлой ночью он явился ко мне и сказал, что в доме у твоего отца спрятана некая чаша. Она старая, потертая и не имеет никакой цены, но нет такого христианина, который не отдал бы охотно свою жизнь за то, чтобы хотя бы коснуться ее. Это чаша, из которой пил Назарянин во время последней трапезы со своими последователями. И твой отец наказал этому молодому греку сделать для чаши оправу и всяко разукрасить ее.