— Уверяю тебя, что ничего не знал об этом деле.
— Я знаю. Но мы то! Вот уже много лет мы не сомневались в существовании этой чаши и прекрасно отдавали себе отчет в важности этой вещи. Мы искали ее повсюду. — Тут он сжал пальцы с такой силой, словно в них перешла вся его жестокость. — Не знать мне ни секунды покоя до тех пор, пока я сам не увижу эту чашу, не увижу собственными глазами, как она будет уничтожена, превращена в пыль! И я приказываю тебе, Аарон-бен-Иосиф, сегодня же найти эту чашу и принести ее мне.
Этот приказ был явно не по душе сыну Иосифа. От охватившей его злости лицо Аарона налилось кровью.
— Мой отец при смерти. Ты что же, считаешь, что у меня совсем нет сердца, что я способен в эти последние минуты нарушить его покой?
— Позволь мне объяснить тебе ситуацию. Проповеди Павла сейчас способны расколоть христиан на две части. Все евреи, даже те из них, кто верит в Назарянина, очень разозлены тем, что он требует равенства между ними и язычниками, ставит их на один уровень о нечистыми. Таким образом, начиная с этого момента они смогут набирать себе последователей лишь среди язычников. В довершение у нас имеется этот зловонный маг, этот отвратный самаритянин, который своими лживыми чудесами рождает сомнения в умах людей. — От волнения кровь прилила к лицу главного священника. — Обладая таким могущественным оружием, как эти два фактора, мы наверняка сможем, наконец, окончательно искоренить ересь. Ну что, теперь ты понимаешь сколько неудобств создаст эта чаша, если главари христиан извлекут ее на свет, — чтобы объединить своих последователей?
— Сколько времени отец владеет чашей?
— Несколько лет.
— В таком случае, она может побыть у него еще несколько дней.
— Какие дни, какие дни! — завопил Ананий. — Достаточно каких-то часов, чтобы мы потеряли ее навсегда. Ты что, Аарон-бен-Иосиф, не понимаешь, что у меня имеются средства заставить тебя подчиниться?
Но Аарон, в свою очередь, тоже был достаточно упрям, чтобы позволить сломать себя так легко. Его чувству собственного достоинства был нанесен тяжелый удар.
— Ты главный священник, — сказал он, — и в твоих руках заключена большая власть. Может быть, даже — я вполне допускаю и это — в твоем распоряжении находятся и кинжалы фанатиков. Но мы, мы тоже сильны. Наши деньги, влияние распространяются далеко за пределы диаспоры!
Ананий был в бешенстве. Он спрягал руки в складках туники, но гость прекрасно видел, как они дрожат от злости.
— Слушай, Аарон-бен-Иосиф! Час назад я приказал Самуилу окружить своими самыми преданными людьми твой дом. И в это самое время они уже находятся на своих постах. Ни один человек не сможет проникнуть в здание или выйти из него, не пройдя через их руки, и, если в этом имеется необходимость, не быть обысканными. Я повторяю: ни один человек. Даже ты, будущий хозяин дома. Ты говорил о силе? Так вот она.
— Вот уже несколько дней в Ионнии с нетерпением ждут прибытия одного корабля, — сказал в ответ Аарон. — Этот корабль полон дорогих товаров. Но если Иосиф Аримафейский решит, что не будет совершено ни одной сделки в городе, то ни один купец не выйдет из дома. Для арматоров это будет очень тяжелым ударом. Потери будут более чем ощутимы. А ведь все они из Иерусалима, и, если мне не изменяет память, среди них есть священники Храма. — Казалось Аарону доставляет удовольствие выступать в новой для себя роли. — Ты говорил о силе? Так вот она!
Необузданная жестокость, свидетелем которой Аарон был несколько дней назад во время суда над Павлом, вновь охватила главного священника. Уже не владея собой, он со всего размаху ударил сжатыми кулаками по столу и заорал, брызгая во все стороны слюной:
— Упрямый сын нечестивого отца!
Аарон вспомнил сцену в Синедрионе, встал и, склонившись над столом, крикнул:
— Старая гробница!
В комнате воцарилась мертвая тишина. Она напоминала затишье перед страшной грозой. Но Ананий неожиданно откинулся на спинку своего стула и расхохотался. Он смеялся с таким удовольствием, что скоро вошел в раж и никак не мог остановиться. Его огромный живот, выпирающий из-под голубого пояса, содрогался и колыхался из стороны в сторону; звенели деньги в кошельке, захлебывались нежным стрекотом маленькие колокольчики, пришитые к церемониальной одежде.
— Я никогда не любил тебя, — сказал наконец он. — Мне всегда казалось, что в тебе огня не больше, чем в точильном камне лудильщика, но ты заставляешь меня пересмотреть всю точку зрения. Я восхищаюсь тобой, Аарон-бен-Иосиф, и сейчас докажу тебе это. Я хочу сделать тебе одно предложение, послушай меня внимательно.