Он вытер слезы, которые выступили от смеха у него на глазах.
— Человек, который принес сведения о чаше, рассказал мне еще кое-что. И это кое-что, мой дорогой друг, которого так сложно вывести из себя, очень важно для тебя, потому что касается тех денег, которые ты должен унаследовать от своего отца. И я расскажу тебе, в чем тут дело, при условии, что ты пообещаешь мне следующее: во-первых, не мешать Самуилу и его людям; впустить их в дом после смерти твоего отца, чтобы они охраняли комнаты и контролировали ситуацию, пока ты будешь искать чашу. Во-вторых, если понадобится, перевернуть все вверх дном в доме, сорвать все плиты, но найти ее и тут же принести мне. — Здесь главный священник замолчал, чтобы перевести дыхание. Цвет его лица из красного стал фиолетовым. — Я думаю, что это достойная сделка для упрямого сына нечестивого отца и главного священника, которого уже два раза обозвали старой гробницей. Ну что, договорились?
Аарон, который уже немного пришел в себя после вспышки гнева, снова сел на свой стул. Несмотря ни на что, он испытывал чувство гордости: ведь он смог устоять перед давлением и даже обменяться оскорблениями с самым могущественным священником Храма. Он кивнул головой:
— Договорились.
— Хорошо. Тогда слушай. Твой отец собирается оторвать довольно значительный кусок от твоего наследства. Он, конечно, слишком хороший еврей, чтобы проделать это прямо через завещание, но вот уже много лет как он отделяет значительную часть своих доходов и кладет ее в банк к Джейбесу в Антиохии. Эти вклады представляют собой довольно кругленькую сумму и после смерти Иосифа будут принадлежать твоей дочери. Но мы с тобой прекрасно знаем, что твоя дочь христианка. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что в данном случае она будет лишь хранительницей этих денег и что большая часть их, по крайней мере, будет находиться в распоряжении христианских главарей. Вот и получается, что твой отец даже после своей смерти будет помогать распространению ереси.
Наверное, еще никогда до сих пор лицо Аарона не отражало так ясно страсти, бушевавшие в нем. Щеки его дрожали, а глаза почти выкатились из орбит. Он сидел, глядя прямо перед собой, сжимая и разжимая кулаки. Было видно, что злость сжигает его изнутри и что он уже принял для себя решение ни за что не отдавать ни самой малой доли наследства. Нет, он не позволит ни единому драхму уплыть из рук.
— Твоей дочери уже исполнилось тринадцать лет и один день? — спросил Ананий.
— Ей уже больше пятнадцати.
— Вот значит как! А я надеялся, что она еще не достигла совершеннолетия и не имеет права непосредственно распоряжаться наследством. — Ананий хмуро взглянул на своего собеседника. — Я хочу дать тебе один совет. Твоя дочь, несмотря на то, что она совершеннолетняя, будет по-прежнему находиться под твоей опекой по той простой причине, что она еще не замужем. Нужно, чтобы у тебя под рукой находился один из твоих верных людей, готовый отправиться в путь, как только твой отец умрет. А отправится он на самом быстром твоем корабле в Антиохию, где от твоего имени снимет со счетов все деньги твоей дочери. Как ее отец, ты имеешь на это полное право. И как только эти деньги окажутся у тебя в руках, ты сможешь контролировать их и не допустить, чтобы хотя бы один драхм попал в кошельки христиан. И еще, Аарон: твоя дочь не должна выйти замуж! В противном случае ты лишишься своих прав и она выйдет из-под опекунства. Ну что, теперь ты понимаешь, насколько это серьезно?
Аарон с силой выдохнул воздух сквозь сжатые губы:
— Я не доверюсь ни одному человеку! Я сам отправлюсь в Антиохию.
В этот день Василий не был голоден и совсем не хотел есть, но, как обычно, в пять часов ему принесли обед. На подносе лежал теплый кусок мяса и прекраснейшее блюдо, которое представляло собой смесь душистых фиников, винограда, фиг и миндаля. Обычно это блюдо подавалось к столу вместе с пасхальным ягненком. Повернувшись к слуге, который принес поднос с обедом, Василий сказал:
— Возьми себе и съешь все это.
Жадно уставившись на поднос с едой, слуга тихо пробормотал:
— Я бы отрезал руку тому, кто попытался бы отнять у меня хотя бы кусочек.
По-прежнему настроение Василия продолжало ухудшаться: он все более и более раздражался, чувствовал себя не в своей тарелке. Воздух в его маленькой комнатенке за стеной мешков с мукой, казалось, с каждым днем становился все тяжелей и тяжелей. У него так сильно болела голова, что он даже не мог смотреть на свет лампы. Поэтому обычно он проводил время в полной темноте, прокручивая в голове одни и те же мысли. Он думал о Елене и очень беспокоился по поводу того, что мысли эти мало-помалу становятся навязчивыми, а это было неприлично и просто опасно. Он отметил про себя, что глаза девушки, обычно такие мягкие и незлые, могли становиться жесткими. В такие моменты в них можно было прочесть циничный расчет. Девушка проявила к нему такой явный интерес, что сердце Василия до сих пор не могло успокоиться. Но при этом он вовсе не был уверен, что Елена не думала прежде всего о себе и своем будущем. Да, она умела быть холодной и жесткой в своих решениях, но констатация этого факта вместо того, чтобы призвать юного художника к осторожности, лишь еще больше усиливала его чувство к помощнице мага.