Осознавая это, Василий часто повторял про себя: «Какое счастье, что я заперт в этих стенах! Иначе я бы тут же отправился на ее поиски, а это не привело бы ни к чему хорошему».
Когда сумерки опустились на город и в доме стало тихо, Василий рискнул покинуть свое укрытие. Первым делом он отправился в баню для рабов и вымылся с ног до головы. Как только прохладная вода коснулась его лба, головная боль исчезла, и, сразу повеселев, Василий подумал: «Завтра же примусь за работу». Он стал размышлять о том, когда вернется Девора, и на какое-то время ее образ вытеснил из его головы образ той, другой, такой прекрасной и вместе с тем такой опасной обольстительницы. Придя немного в себя и успокоившись, Василий решил прогуляться по внутреннему двору, чтобы размяться. Днем прийти сюда было невозможно: площадка буквально кишела людьми. С раннего утра тут кипела работа: потные носильщики таскали грузы, слесари открывали ящики, прибывшие из далеких стран, или упаковывали предназначенный для отправки товар. Но поздними вечерами и по ночам он часто приходил сюда, потому что двор был просторным, и, уставший от долгого сидения в четырех стенах, молодой человек мог спокойно здесь прогуливаться и, самое главное, наблюдать за ночным небом, усыпанным яркими звездами. Это занятие успокаивало его и придавало бодрости.
Но в этот вечер его прогулка была прервана. Василий как раз прохаживался взад и вперед по двору, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не наступить на один из множества разбросанных по земле гвоздей, не наткнуться на какой-нибудь ящик или ивовую корзину, когда услышал легкий шум и понял, что он не один на площадке. Темнота была полной, и он слышал лишь шорох одежды и чье-то прерывистое дыхание. Василий тут же спрятался за огромную корзину, прибывшую откуда-то с Востока и которая продолжала источать запахи экзотических фруктов.
Через некоторое время юноша понял, что шум доносился с другого края двора. Он знал, что там располагалась большая, никак не используемая комната и что двери ее никогда не запирались. Неожиданно там вспыхнул свет, и, к своему великому изумлению, в свете масляной лампы Василий разглядел сморщенное лицо Аарона, склонившегося над пламенем.
Сын хозяина дома занимался самым обыкновенным обыском. Держа перед собой лампу, выкатив глаза и вытянув шею, он изучал и обстукивал стены. У комнаты были две двери, и, когда Аарон приблизился со своей лампой к той, что была ближе к спрятавшемуся наблюдателю, Василий с еще большим удивлением увидел стоящую за порогом кровать. И мало того, на кровати кто-то спал! Он не мог различить лицо лежащего человека, но зато он прекрасно видел лицо Аарона, на котором отражалась целая гамма чувств: злость, жалость и алчность одновременно. Но больше всего Василия удивила нежность, которая временами заволакивала глаза этого холодного человека. Покрывало на кровати слегка приподнялось, и раздался голос, услышав который молодой человек тут же распознал в спящем Иосифа Аримафейского. Заворочавшись, старик спросил:
— Это ты, сын?
— Да, отец.
— Что ты здесь делаешь?
На вопрос Аарон ответил вопросом:
— Что за странный каприз заставил тебя перенести сюда свою постель?
Умирающий ответил не сразу, но когда он заговорил, то голос его был настолько слаб, что свидетель, попавшийся со своей корзиной, словно в ловушку, мог различить лишь отдельные обрывки фраз. Но и услышанного было вполне достаточно, чтобы он понял суть объяснений старика. Иосиф был уверен, что он проживет еще при условии, что найдет чем занять свой мозг. В течение всей своей активной жизни, когда он занимался делами, Иосиф жил в этой комнате. И теперь, чтобы выйти из оцепенения, он покинул свои апартаменты на первом этаже и снова перебрался сюда. Аарон нетерпеливо перебил своего отца.