— Двумя днями позже. Елена пообещала поговорить с ним обо мне.
— И каков же результат?
— Мне представилась прекрасная возможность самому убедиться в том, что он многого не стоит. Ты был прав. Поначалу мне казалось, что Симон обладает огромным могуществом, а на деле вышло, что он обыкновенный трюкач.
Лука посмотрел в глаза Василию. Его лицо, покрытое морщинами, озарилось доброй улыбкой:
— Я немного знаком с этим курсом лечения. Так что же, ванна с водой перевернулась?
— Еще как! — ответил Василий с горечью. — Под ковром была веревка, я видел ее.
— Ах, вот в чем вся тайна! А я-то все время спрашивал себя: как это им удается. Ну что ж, может быть, все это и к лучшему. Эксперимент пойдет тебе только на пользу. Хорошо, что твои глаза в нужное время оказались открытыми! Теперь, я вижу, ты понял, в чем заключается суть вопроса. Да, наш разум зависит от того плохого, что живет в нас, во всех нас.
— Все так, если бы не последствия. Теперь за мою оплошность будут расплачиваться другие, — проговорил Василий и пересказал Луке содержание разговора между Аароном и его отцом, который он невзначай подслушал накануне. Особенно он настаивал на том факте, что у главного священника имеется шпион в доме Иосифа, а это значит, что он осведомлен о том, что здесь происходит.
— Аарон выступает против своего отца. Дом окружен вооруженными людьми. И все это по вине моей глупости, от нежелания смотреть правде в глаза и эгоизма.
Нахмурив брови, Лука слушал своего собеседника. Одновременно он заливал масло в лампу. Покончив с этим делом, он тщательно вытер руки, вновь взял лампу и, поднявшись, приблизил ее к лицу Василия.
— Мне кажется, что ты воспринимаешь все уж слишком серьезно. Ты готов взять на себя ответственность за свой проступок и искренне считаешь, что должен понести наказание. Это говорит в твою пользу, но, мне кажется, ты преувеличиваешь свою вину. Спор, который ты вчера слышал, является продолжением старых, очень старых разногласий. Я разговаривал с Иосифом, и он больше чем уверен, что люди Самуила хотят наложить свою кровавую лапу на кое-что более ценное, чем бедный, молодой мастер, привезенный из далекой Антиохии.
И он осторожно запустил руку в складки туники и вытащил чашу.
— Он считает, что они ищут ее.
С огромным благоговением Лука поставил чашу на стол и с восхищением уставился на нее.
— Взгляни! Взгляни, ее окружает свет! Словно небесный луч упал на нее. Луч, который послал сам Господь, потому что эту чашу подносил к губам его возлюбленный Сын!
И действительно. В полумраке комнаты чаша сияла матовым светом; можно было не только различить ее контуры, но разглядеть все шероховатости и щербинки по краям. В этом зрелище стало столько странного и неестественного, что, глядя на чашу, Василий почувствовал, будто его перенесли совсем в другой мир.
Ощущение было таким, словно его разом перенесли из этой черной дыры, в которой Василий задыхался вот уже столько долгих дней, в какую-то незнакомую комнату. Большую часть этой комнаты занимал длинный стол, за которым располагалась группа мужчин, вкушавших пасхальную трапезу. В центре стола стояла чаша. Василий сразу узнал ее: она была окружена точно таким же ореолом света, как и в затхлом углу складских помещений дома Иосифа. По обстановке было ясно, что это комната в очень бедном доме, расположенном, по всей видимости, в одном из нищих кварталов у Стены Давида. «Эти люди — апостолы Иисуса», — подумал Василий.
Но странная вещь: он никак не мог разглядеть лицо человека, сидевшего в центре группы. Глаза всех апостолов были повернуты в его сторону, но от Василия он был скрыт словно занавесью. И тогда он в изумлении вспомнил слова Деворы. «Она сказала мне тогда, что лицо Иисуса будет сокрьгго от меня, — подумал он. — И так оно и случились. Но зачем же тогда давать мне возможность увидеть все это и вместе с тем скрыть самое главное?»
Лука тряс его за плечо:
— Приди в себя! Василий! Я ожидал, что это произойдет с тобой, но знаешь ли ты, сколько пребывал в прострации? Много, много минут, сын мой. А ведь у нас с тобой еще столько дел, столько вопросов, которые нужно срочно решить.
С трудом Василий взял себя в руки. Глаза его были по-прежнему прикованы к чаше. Она все так же светилась мягким, теплым светом в полумраке комнаты. И этот полумрак словно был тем самым огромным миром, в котором они жили. Несчастном мире, раздираемом ненавистью. Лука и Василий еще очень долго смотрели на чашу.