— Иосиф уже достиг конца своего пути, — сказал наконец Лука. — Может быть, Господь позволит ему прожить до завтрашнего дня, когда прибудет его внучка. Но в любом случае он не сможет протянуть долго: эта было бы вопреки всем законам природы, ведь его тело так изношено. Я только что был у него, и он вручил мне чашу, наказав мне не отдавать ее в руки врагов. Но как сделать это? Он уверен, что тайник, в котором он ее прятал столько лет, больше ненадежен. Но где я найду что-либо более надежное? А всех, кто выходит из дома, обыскивают.
Еще очень долго они сидели и обсуждали эту проблему, рассматривая ее аспекты со всех сторон. Глаза собеседников то и дело возвращались к чаше. Казалось, они были подавлены возложенной на них ответственностью. И вдруг Василию пришла в голову новая идея.
— Какой у нее одинокий вид, — прошептал Василий.
— Да, — с грустью ответил Лука. — И это неудивительно. Были чудесные мгновения, когда Он держал ее в руках; затем она обошла стол, побывав в руках тех, кто добровольно посвятил себя служению Ему. А затем долгие годы она хранилась во мраке, вдали от людских глаз. Никто не мог видеть ее: ни враги, ни друзья. А теперь ее бросили в этот жестокий мир. Мир, в котором оскорбляется Его память, мир, готовый к кровавой жатве. Своим прикосновением Иисус благословил чашу, и вот она среди людей, отказывающихся принять Его законы, Его любовь. Да, сын мой, у нее действительно одинокий вид, и, в сущности, так оно и есть. Но между тем мы не можем ходить по дому и, словно слепые, на ощупь, искать место, где мы могли бы ее спрягать. Господь должен помочь нам, указать путь, повести… Но я не слышу тот привычный внутренний голос, который иногда подсказывает мне, что делать.
Он упал на колени и принялся с жаром молиться.
Спустя какое-то время он поднялся.
— Что ж, если голос молчит, — пробормотал он, — нам придется искать выход самим.
Но если голос и прозвучал, то на этот раз в голове Василия. И по одной простой причине: он гораздо лучше был знаком с интерьером дома, чем Лука.
— Существует одна возможность, — медленно проговорил Василий. — Я только не решаюсь высказать ее. Боюсь, ты решишь, что это кощунство.
— Говори, — сказал Лука решительным тоном. — Минуты бегут, и если мы будем топтаться на месте, то не успеем ничего предпринять.
— В зале, где едят рабы, есть очень много чаш, похожих на эту. Они стоят на одной из полок. Их, по крайней мере, не меньше дюжины. Если мы поставим нашу чашу на полку, то рядом с другими такими же никто ее не заметит. У меня нет никаких сомнений на этот счет.
Лука вскочил.
— Вот он, голос! — воскликнул он. — Ты нашел единственный выход. Без всяких сомнений, это самый надежный тайник! И главное: он совсем не похож на тайник! Если мы оставим чашу на виду у всех, то никто не обратит на нее внимания. Как на хамелеона, который устроился на ветке дерева.
Но иное сомнение пришло в голову Василия:
— Только вот остальные чаши точно такие же, как эта. Как мы можем быть уверенными в том, что не перепутаем их? — Затем он, кажется, нашел выход: — Края чаши очень неровные. Должно быть, мастер который ее делал, был не очень аккуратен, а затем, после того… после того как ею пользовались в последний раз, изношенные части отрезали. Будет ли мне позволено сделать отметку, чтобы отличить се от других?
Лука даже не колебался:
— Я уверен, что Господь будет более чем снисходителен к тому, что ты сделаешь.
Василий протянул руку, чтобы взять чашу, но вдруг отступил и посмотрел на своего друга.
— Достоин ли я того, чтобы коснуться ее? У меня такое впечатление, что кто-то удерживает мою руку.
Снова лицо Луки озарилось улыбкой:
— Может быть, это всего лишь испытание. Один лишь факт того, что ты ставишь под сомнение свое право дотронуться до нее, говорит о том, что ты имеешь на это полное право. Итак, отбрось сомнения, сын мой.
Уже не сомневаясь более, юноша взял чашу в руки и стал внимательно исследовать ее. Да, она действительно была похожа на сотни других подобных чаш. Делали ее в спешке, и никакого рисунка на бортиках не было. Свет, который только что озарял ее, исчез.
Василий в задумчивости провел пальцем по месту, где был отломан кусочек.
— Я думаю, что здесь можно было бы поставить метку. Какой-нибудь символ… может быть, рыбу? Я слышал, это слово было очень важным для христиан.
— Да, после смерти Иисуса его одно время очень часто употребляли. — Было такое впечатление, что Лука хочет поскорее закончить с этим делом, словно оно было неприятным для него. — Теперь о нем почти забыли, но, как ты предлагаешь, мы можем воспользоваться им.