Каверза хмыкнула, покачала головой.
— Она, дура, до последнего думала, я из-за пропуска, всё мне его совала. Да, нехорошо вышло, выступать я всё-таки любила, и костюмы — кривить душой не стану — Эльза мастерить умела. А в остальном жалеть о ней нечего.
Хитринка сглотнула. Она понимала уже, что услышит нечто подобное, но одно дело догадываться, и совсем другое — слышать, как об этом рассказывают так спокойно. Вот эти длинные гибкие пальцы, которые одинаково прекрасно управлялись и со струнами гитары, и с рулём, сжимали и нож, отнявший жизнь Эльзы. Ох, и ещё было ружьё…
Тут Хитринка в панике сообразила, что давно не следит за прибором. По счастью, стрелка держалась в зелёной зоне, но уже клонилась влево, потому не мешало бы добавить одно полешко.
— Правильно, молодец, подруга, — похвалила Каверза, заметив её действия. — Самое время. Мы сейчас где-то между постами, над скалами. Ещё час пути, и прибудем. Сядем между Пограничьем и Замшелыми Башнями, хорошее там место, пустынное, и подождём остальных.
Хитринка приподнялась, встала между креслами, поглядела вперёд, но так и не поняла, как же Каверза пролагает путь по этой туманной равнине, как угадывает, где под белой пеленой прячутся города, скалы и дороги.
— А зубы ты зачем выправила? — спросила она ещё об одном, что её терзало. — Карлу там что-то говорила про наш народ, а сама похожей на хвостатых быть не хочешь?
— Чего? — изумлённо развернулась Каверза. — А на кого я, по-твоему, похожа? Да ты осуждать меня пытаешься, что ли? Уж у тебя такого права нет, подруга.
Она прищурилась, глядя на стрелки приборов, и щёлкнула по одному стеклу с задумчивым видом. И когда Хитринка уже поняла, что ответа не будет, Каверза вдруг заговорила.
— Когда мне было лет, как тебе, я выступать захотела. В городе объявили набор в труппу, устроили прослушивание. Я летела, как на крыльях. Карл дверь запер, сказал, мала ещё для такой жизни. Ну, я в окно, ясное дело. Он хоть и знал меня, да поздно сообразил, встретил уже на обратной дороге, когда я брела, глотая слёзы. Игру мою даже слушать не стали — сказали, страшную такую не возьмут.
— Страшную? — с любопытством спросила Марта. — А почему — страшную?
— Вот и я о том спросила Карла. Ну, он мастер утешать четырнадцатилетних девочек. Сказал, а чего я ждала, если в комнату сперва заходят мои зубы, а потом уже я сама.
Марта хихикнула.
— Неужели всё было так плохо? — не поверила Хитринка.
— Уж поверь, — кивнула Каверза. — Зубы у меня так сильно выдавались вперёд, что рот не закрывался, а ещё я шепелявила. Сложно представить, да?
Судя по голосу, она улыбалась.
— Только мне о том никто прежде не говорил всерьёз. Кому-то было наплевать, кто-то молчал из жалости. Впрочем, насмешки были, но на то они и насмешки, чтобы преувеличивать чужие грехи, так что их я приучилась не слушать. Но в тот день у меня будто глаза открылись. Нашла доктора, заняла у Карла немного деньжат без возврата. Повозиться, конечно, пришлось, но спустя два года меня в эту труппу приняли с распростёртыми объятиями.
— А вот интересно, — задумчиво сказала Марта, — получится ли у меня измениться на Вершине. Поверить прямо не могу, что спина станет ровной. А крылья, куда их прятать потом? Мне что, придётся ходить без платья?
— Ну, надеюсь, до этого не дойдёт, — ответила ей Каверза. — А большие они будут, крылья эти?
— Не знаю, — пожала плечами девочка. — А ещё, представляете, когда это случится, мне уже никакое оружие не сможет повредить, так Эдгард сказал. Даже пули не возьмут. Вот это здорово, да? Но проверять всё равно не хотелось бы. И ты обещала мне песню!
— Обещала, обещала. Давай так: я начну, а ты повторишь.
И они принялись напевать. Разорванная на кусочки, спотыкающаяся, мелодия утратила всё волшебство, и Хитринка едва не уснула в своём тёплом уголке.
Она успела накормить печь дровами ещё дважды, а Каверза с Мартой добрались до середины песни, когда настало время снижаться.
— Допоём позже, — сказала Каверза, впиваясь взглядом в полотно мира под ними.
Туман разошёлся или не дополз до этого края. Справа темнело поселение, далёкое, маленькое, похожее на свернувшегося зверя с косматой шкурой. Слева виднелся состав, не подающий признаков жизни — ни горящих фонарей, ни дыма из труб, ни людей рядом. Длинный и тёмный, он замер, хотя поблизости вовсе не было станций.