Не прошло и недели, как птица была отлита и собрана. Жена булочника не просила ничего особенного, лишь чтобы игрушка моргала да качала головой. И с музыкальным механизмом возиться не пришлось — купили готовый. Но отдать поделку решили через несколько дней: заказчик должен думать, что работа сложна, тогда больше заплатит.
— Я по делам, — сообщил мастер. — Может, достану пару новых заказов. Если от господина Ульфгара придут, хотя сегодня не должны, соври что-нибудь. Скажи, парафин внезапно закончился, или войлок, или ещё что, вот я и ушёл в лавку. Скоро вернусь. Ты формы от птицы пока уничтожь. И чертежи проверь — я вроде утром жёг, да вдруг что пропустил.
Не успел хвостатый бросить формы в печь, как домой вернулась Грета. Это было плохо.
Бросив шляпку на стойку, она вошла в мастерскую, и нечего было и думать о том, чтобы улизнуть.
— Ковар, — с лёгкой укоризной произнесла дочь мастера, — поговори со мной. С того дня ты так усердно меня избегаешь. Мне казалось, прежде ты глядел на меня иначе, будто и я тебе не безразлична. Всё ждала, что ты заговоришь об этом первым, но ты, похоже, и не собирался. Может быть, я ошиблась и зря смутила тебя своим признанием?
— Грета, — тяжело сказал хвостатый, позаботившись о том, чтобы их разделял стол, — подумай только, кто ты и кто я. Те твои слова — самое дорогое, что у меня есть, а большего мне и не надо. Жизнь тебе губить я не посмею. Встретишь ещё того, кто лучше тебе подходит, и будешь счастлива…
— Прошу, не нужно решать за меня, в чём моё счастье, — возразила Грета. — Другого такого я не найду и искать не собираюсь. Да и ты слишком уж тревожишься по пустякам…
— То, что ты подвергнешься насмешкам, пустяки для тебя? Что из лавок будут гнать, выставят с работы, обольют помоями? — не утерпел Ковар. — Друзья откажут от дома. Будешь ходить по улицам в страхе, ожидая камня в спину. Даже отец от тебя отвернётся.
— Уж он-то не отвернётся, — улыбнулась Грета. — И ты ему по душе.
— Как ученик, а не как…
Дочь мастера лишь покачала головой, не переставая улыбаться. Затем подняла крышку с коробки, стоявшей на столе.
— Это та самая птица, да? — спросила она, поворачивая ключ два раза. Каждый оборот — одна мелодия.
Мастерская наполнилась нежными звуками вальса.
— Потанцуем? — предложила Грета, протягивая руку. И видя, что Ковар застыл в нерешительности, продолжила:
— Может быть, нам и вправду ничего не останется, кроме воспоминаний, как знать. Так пусть хотя бы будет что вспомнить.
— Да я и танцевать-то не умею…
— Не страшно, я научу.
И Ковар, поколебавшись, взял маленькую и нежную руку своей, загрубевшей. Он знал, что впереди неизбежное расставание, если не сегодня, так завтра. И он отпустит Грету, ни шагу ей вслед не сделает — Хранительница не даст соврать, она всё, что у него на сердце, знает. Но кто сможет его упрекнуть, что он позволит себе взять самую малость, один танец, первый и последний?
— Мы можем уехать, — негромко произнесла Грета, кладя голову ему на плечо. — Далеко отсюда, далеко от всех. Лёгкие земли такие большие, в них так просто затеряться. Небольшой домик в лесу, или на побережье, или у гор. Где тебе больше нравится?
И была она такая тёплая, и от волос её пахло цветами, даже голова кружилась. Хотелось вдохнуть её всю, навеки оставить у сердца. И когда она подняла голову и серый взгляд встретился с тёмно-карим, время остановилось. Губы их слились, и ничего правильнее в мире не было.
И казалось, что отныне существует лишь это тепло и это счастье. Где-то в другой жизни осталась птица, давно отыгравшая свои мелодии и притихшая. Находясь так далеко, ни Грета, ни Ковар не услыхали, как в замке три раза повернулся ключ.
— Да как только ты посмел! — раздался крик мастера Джереона.
Он оттащил ученика за шиворот и принялся отвешивать пощёчины. Ковар без труда мог бы защититься, но стоял виновато, глядя в пол.