— Да будь оно всё проклято! Ничего не работает, ничего не получается! Гори оно всё огнём!
Хвостатый отставил миску. Поднялся, собрал с пола разлетевшиеся части, которые незадолго до этого шлифовал, сложил аккуратно на стол. Разгладил измятый чертёж и уселся с ним в углу, раздумывая.
Много ли времени прошло, он не заметил. Услышал лишь, что дверь опять скрипнула, и поднял глаза. Оказалось, заглянул Гундольф.
— О, гляди-ка, и ты теперь здесь, — улыбнулся он хвостатому, но тут же посерьёзнел и перевёл взгляд на мастера. — Мне и сегодня мало что удалось разузнать, во дворец-то и самого пускают лишь по делу, ну, а Отто, с которым я приятельствую, нынче не на смене. Но он слыхал от Франца, что будто бы дочь ваша жива-здорова. Ну, жизнь в тюремной камере не сахар, но кормят и не обижают. А всё ж вы поторопились бы с делом этим вашим.
— Да я уж делаю, что могу! — раздражённо выкрикнул мастер.
Затем утёр заслезившиеся глаза под очками и добавил уже спокойнее:
— Ты прости меня, сил больше нет, вот и срываюсь. И спасибо тебе, парень, хоть что-то да узнали, без тебя и этого бы никто не сказал.
— Ну так я пойду, — кивнул Гундольф, — пока никто не заметил. Если завтра что новое услышу и улучу минутку, загляну.
Он приоткрыл дверь, высунул нос наружу, огляделся. Убедился, что всё спокойно, и ускользнул.
— Кончай с этим, — махнул рукой мастер, обращаясь к своему ученику. — Ночь на дворе, завтра уж подумаем, что ещё изменить, чтобы оно дольше дня могло продержаться.
Этот долгий день и вправду подошёл к концу, но ложиться хвостатому не хотелось. Он всё ещё разглядывал чертежи, делая пометки карандашом, зачёркивая и оставляя их вновь. Огонёк переносной лампы Ковар притушил, чтобы не мешать наставнику, который уже лёг. Постели для них были устроены тут же, у стены, где посвободнее — просто тюфяки на полу.
Город снаружи примолк, тихо стало и в мастерской. Не гудела больше круглая печь, не трещала шлифовальная машинка, не шипел расплавленный металл. И в этой тишине Ковар вдруг услыхал негромкую музыку, и была она ему знакома.
Хвостатый неспешно обошёл помещение, заглядывая во все углы, пока не понял, что мелодия явственнее всего звучит у пустого камина. Из трубы, что ли?
— Ты куда лезешь? — недовольно спросил мастер. — Ложись, не то завтра из тебя будет плохой помощник.
— Что там, над нами? — вместо ответа спросил хвостатый. — Вы слышите музыку? Это же будто бы та мелодия, которую играло первое механическое сердце, только темп помедленнее. Завод кончается.
— Не суй нос куда ни попадя, — угрюмо донеслось в ответ. — Чем меньше знаешь, тем дольше проживёшь. Гаси лампу и спи, слышишь?
Хвостатый неохотно послушался, но сон не шёл. Ещё долго он вертелся на комковатом тюфяке, прислушиваясь к тихой мелодии и пытаясь прогнать из головы тяжёлые мысли.
Мелькнуло перед глазами огорчённое личико Каверзы и тут же пропало. За неё хвостатый не переживал: Карл, если судить его не по словам, а по поступкам, хороший человек. Уж он её точно не оставит. А вот Грета… отчего она не захотела уезжать? Из-за отца? Или, может, упрямо надеялась на новую встречу? Ковар не знал этого точно, но чувствовал, что здесь есть и его вина. Лишь бы с ней не случилось ничего плохого!
И это сердце, для чего же всё-таки оно предназначено? Или, может быть, для кого? Рассказал бы уж мастер, что ли. И так ясно, что увязли они в этой трясине по самое горло. Вряд ли станет хуже.
И наконец, странствуя дорогами нелёгких раздумий, хвостатый перешагнул границу между явью и сном, но когда — и сам не заметил.
Глава 20. Настоящее. О грустных новостях и общих знакомых
Хитринка открыла глаза, потянулась и зевнула. Надо же, движение не мешало ей спать, а вот остановка разбудила.
Оторвавшись от погони, они ещё долго тряслись по бездорожью. Два раза Карл останавливался, чтобы заправить экипаж. Наконец машина выбралась на какой-то едва заметный путь: две колеи, поросшие травой. Видно было, механические повозки тут проезжают нечасто.
Во время второй остановки Карл пытался выпустить ворона, но тот, сброшенный с руки, упорно прилетал обратно.
— Да что же ты делаешь, глупая скотина! — сердился Карл. — Нельзя с таким, как ты, свободно разъезжать туда-сюда.
— А почему? — немедленно спросила Марта.
— А потому, что такие птицы — символ прежней власти, а господину Ульфгару и так в последнее время повсюду заговоры мерещатся. Увидят нас с этим вороном — головы лишимся.
Ворон, однако же, не проникся и улетать отказался наотрез. Карл вздохнул и решил позже сделать ещё одну попытку.