– Мне так жаль. Страшно быть свидетелем гибели своей семьи.
– Тебе и самой пришлось пройти через это. Твой отец умер на твоих глазах, и ты была так же беспомощна что-либо изменить.
– Ты прав. И я видела, как умирала мама, а потом мои мачехи. Наверно, поэтому я так боюсь за сестер.
– Надеюсь, ты сможешь уберечь их. Но нам не дано предвидеть будущее. Мы должны принимать то, что происходит, и смириться с этим.
– Ну нет, Коултер. Мы должны стремиться сделать жизнь лучше. Я верю в это. Когда мы начнем добычу серебра, у сестер будет другая жизнь, они получат все, чего так жаждут.
– Мы?
Она даже не заметила, что сказала «мы». Неужели она связывала все свои планы с Коултером? Но без него она не представляла разработку жилы. А вдруг там ничего нет? Сабрина закрыла глаза. Может, сознаться ему, что отец нашел лишь две шишечки серебра? А говорить ли, что видела породу с вкраплениями серебра и закидала то место камнями, чтобы никто не нашел? Образцы руды надо будет свозить в Баулдер геологу на качественный анализ. Тогда все будет ясно. Нет, лучше съездить в Денвер на монетный двор. Там лучшие специалисты, и Александеров там никто не знает.
– Да, мы. Если все будет как надо.
– Сомневаешься? Сабрина Александер и вдруг сомневается?
– Я очень часто сомневаюсь, Коултер. А бывают времена, когда я вообще ни в чем не уверена.
– Понимаю. Я и сам такой же. Наверно, это от одиночества. Не с кем поделиться своими сомнениями – вот и страшно. Иногда хочется бросить все и уйти.
Сабрина ощутила страх в сердце. А вдруг именно это он и сделает? Теперь у них четыре лошади на четверых. Вот возьмут и уедут, вернутся к своей солдатской жизни? Может, ему. Наплевать на обещание помочь ей?
И вдруг она поняла, что истина в другом: он нужен ей самой! И вовсе не из-за сестер. Ведь им, по правде, глубоко безразличен рудник. Они готовы покинуть свой дом, чтобы начать собственную жизнь. Только Рэйвен считала эту землю родиной. А она сама? Ради кого она собирается разрабатывать рудник? Ради отца и его мечты? Ради сестер? Или ради самой себя?
А как насчет этого мужчины, которого она впустила не только в свой дом, но и в свою жизнь? Его ведь не изменить. Вон он даже на фиктивную женитьбу пошел, лишь бы спасти своих людей. Да, он целовал ее. Но значило ли это что-нибудь для него? Ведь это она ощутила и томление, и желание, которые нарушили ее покой. Но жизнь в лагерях рудокопов научила ее: такие поцелуи ничего не значат для мужчины.
Коултера она привлекала не больше, чем любая другая женщина. Он не был ей мужем. И серебряный рудник, конечно, не удержит его. Как только парни поправятся, он исчезнет. Может, даже раньше. Так что ничего не изменится, если она скажет ему всю правду.
– Папа всегда искал золото, а наткнулся на серебро. Я еще не знаю точно, насколько богато наше месторождение, но готова взять тебя в долю. Если поможешь мне начать добычу, можешь рассчитывать на прибыль, как партнер.
Коултер приподнялся на локте и удивленно взглянул на Сабрину:
– Партнер?
Она почувствовала, как от его взгляда ее бросило в жар. Безотчетное влечение тут же шевельнулось где-то внутри и вскоре охватило все тело. Она ощутила себя частью метеоритного дождя в ночном небе, так нестерпимо запылало ее разгоряченное тело.
– Я готова предложить тебе долю в Серебряной Мечте, если поможешь.
– Долю? И ничего больше? – пробормотал он. Вопрос вырвался, прежде чем он вообще успел что-то подумать.
Смущенная наплывом эмоций, она повернулась, чтобы взглянуть ему в лицо, и тут же пожалела об этом. Он был слишком близко. И эти искушающие глаза цвета бирюзы и серебра…
– А чего бы хотел ты, Коултер?
– Не знаю. Слишком долго я не позволял себе ничего хотеть. Но я устал, устал от этой пустоты.
Низкий голос рокотал, как будто он боролся с этой пустотой, с этой холодной мглой внутри. Солнце освещало его лицо, высвечивая глаза, полные боли.
«Боже праведный, – подумала Сабрина, – как же он живет с этим адом внутри?» Она нежно провела кончиками пальцев по его щеке.
– Мне так жаль, – прошептала она. – Мне бы так хотелось помочь тебе.
Его взгляд неожиданно смягчился. Сабрина затрепетала. В его взгляде была тайна, и он поймал ее в силки, пришпилил к одеялу, полностью пленил. И она жаждала помочь ему разделить его боль. Чувство было новым, пугающим. Дай ему волю, и это перевернет всю ее жизнь.
– Коултер… Я чувствую себя так странно…
– Знаю. Но ни ты, ни я не в силах изменить это. Бог свидетель, я пытался. Но от твоей чувственности, от твоего внутреннего пламени я просто сгораю… От огня твоих волос… От твоего пристального взгляда. А от прикосновения твоих губ я просто готов взорваться. Ты даже не подозреваешь, что уже заполнила эту безысходную пустоту.
– Кажется, я понимаю. Что же делать? Я и сама словно рассыпаюсь на тысячи осколков.
– Если желаешь себе добра, – простонал он, придвигаясь все ближе, – то лучше садись на лошадь и скачи отсюда во весь опор, чтобы я не мог дотянуться до тебя.
– Ты сам сказал, что мы не в силах остановить это. Так почему же хочешь, чтобы я ушла?
– Я не могу, не хочу ничего чувствовать. Не сейчас! Не здесь!
– Что в этом плохого?
– Прошла вечность с тех пор, как я позволял себе это. Я могу причинить тебе боль.
– Что ты себе позволял?
Напряжение росло. Сабрина не смогла бы пошевелить и пальцем, даже если бы захотела. Солнце припекало, и внутри клокотал вулкан. Она была в плену Коултера.
– Ты же знаешь, что этого не должно произойти.
– Знаю, и не хочу, чтобы это было.
– Хочешь! Хоть раз в жизни ты хочешь быть просто женщиной, испытать радость от зова природы. Скажи «да», Сабрина.
– Да! – проговорила она и бросилась в его объятия, затаив дыхание от собственной смелости.
– Да поможет нам Бог, – выдохнул он, понимая, что единственный способ избавиться от этой жажды – раз и навсегда утолить ее. Он опрокинул ее под себя, порывисто обхватил ее голову и властно приник к губам.
Сладкий дурманящий огонь растекся по всему телу, и она раскрыла губы. Ей никогда не доводилось испытывать подобное, их тела сплелись, объятия становились все неистовее, и у нее совсем перехватило дыхание. Сабрина позволила своему телу изведать то, что оно стремилось узнать. Его борода оказалась на удивление мягкой, словно золотой шелк, и она ненасытно касалась этого шелка своими огрубевшими пальцами. Она упивалась прикосновениями к его щекам, ушам, волосам, пока он яростно и жадно целовал ее. Затем его нога скользнула по ее телу, и она ощутила, как упругий член уперся в ее живот.
В том, как он вел себя с ней, не было ни нежности, ни мягкости, но она не колебалась ни секунды, не испытывая никакой робости. Странно, ведь она и не ожидала познать мужчину, не допускала и мыслей об этом. Но, оказывается, это неутоленное желание жило в ней, ожидая своего часа, и вдруг ринулось навстречу этому мужчине, как наводнение после оттепели. И это тоже была Сабрина Александер, далекая, покрытая снегом гора, пик которой теперь стремительно таял от жара более сильного, чем солнце.
Коултер на мгновение оторвался от нее:
– Ты не передумала? Это изменит тебя навсегда.
– Тебя тоже, – ответила она, сама овладев его губами.
И Коултер понял; что пропал. Значит, так тому и быть. Рэйвен права. Есть вещи, которые неподвластны контролю, да ими и нельзя управлять. Его пальцы двинулись вверх, накрыв восхитительно полную грудь. Она на секунду замерла, пока он расстегивал ее рубашку.
– Впервые занимаюсь любовью с женщиной в шерстяном нижнем белье, – пробормотал он, целуя ее в ямочку на шее.
Любовью? Сабрина так и не поняла, что так поразило ее: то ли это слово, то ли то, что она ощутила губы на соске. Это не любовь, увещевала себя она. Это чувственный голод. Она и сама удовлетворяла какую-то неукротимую страсть, захлестнувшую ее и влекущую к немедленному завершению.