– И будто Вы его ждали… Возможно ли такое, госпожа?! – взволнованно воскликнул верный слуга.
– Возможно, Густав, – ровным голосом тихо сказала госпожа Домбровски, вставая и оглаживая домашнее платье.
– Но, госпожа…
– Не бойся, Густав, – молодая женщина успокаивающе прикоснулась к плечу слуги – они, все немногочисленные оставшиеся с ней люди, стали уже так близки, что она, их госпожа, могла позволить себе дружелюбную фамильярность относительно своего слуги. Впрочем, о правилах этикета она думала сейчас менее всего. – Я действительно ждала этого господина, – она ещё раз взглянула на малышку, наклонилась, отёрла платочком взмокшее личико, прикоснулась губами к пылающему лбу – смертельная тоска сжала её сердце. Генриэтта, едва сумевшая подавить сжавший горло взрыд, упрямо сжала губы и решительно направилась к выходу, на ходу давая распоряжения:
– Разбуди Эмму, пусть подежурит возле малышки – вы же присмотрите за ней, пока меня нет? – вопрос был, конечно, риторический – все немногочисленные жильцы особняка день и ночь дежурили возле болеющей девочки. Но слуга активно закивал. – И сразу после полуночи дайте ей лекарство, потом повторяйте через каждые два часа. Если станет хуже – пошлёте за доктором Штауном, – она вскинула руку в предупреждающем жесте, прерывая хотевшего что-то сказать слугу. – Я скоро вернусь! А сейчас мне надо переодеться.
В полутёмной прихожей, куда спустя четверть часа уже спускалась по неширокой лестнице госпожа Домбровски, её ждал встревоженный дворецкий.
– Госпожа графиня… – начал было он, но Генриэтта его перебила.
– Ну что ты, Отто, – её голос был глухим, – какая я теперь графиня. Ты же знаешь, что выйдя замуж, я потеряла семейный титул.
– По-о-озвольте, госпожа…, – упрямо мотнул большой седой головой дворецкий.
– Полно-те, полно-те, друг мой, – опять остановил его усталый женский голос. – И, прошу тебя, не называй меня госпожой. Мы все уже давно сроднились из-за этой беды. Ты же мне сейчас ближе отца. И я для вас всех – просто Генни.
Отто открыл было рот, но не сказал ничего, лишь молча протянул ей пару карточек на серебряной визитнице. Затем чуть отступил в тень, и, вынув носовой платок, украдкой отёр покрасневшие глаза, а заодно и большой мясистый нос, так некстати обнаруживший насморк.
Генриэтта пробежала взглядом по небольшим карточкам.
«В эту Мистическую Ночь…», – загадочно гласила одна, сияя настоящим золотом вычурных букв. Генриэтта горько усмехнулась – одной этой пригласительной карточки, вздумай она её продать, да ещё с аукциона, хватило бы, чтоб погасить добрую треть долгов её сбежавшего супруга. Хотя… Почему бы ей так и не поступить этим же утром?.. Ей давно уже было глубоко безразлично мнение света, с холодным равнодушием отвернувшегося от неё в тяжёлое время. А то и немилосердно злословящего за её спиной или открыто пренебрегающего и насмехающегося чуть ли не в лицо.
Хотя, справедливости ради нельзя не сказать, что были и те, кто пытался ей помочь. Чему подтверждением была вторая записка:
«…решилось только сейчас… отправлю экипаж… действо начнётся в полночь… Приезжай обязательно! Поспеши!»
Конечно, она не ведала, какого рода ей предлагали помощь и чем она должна будет за неё расплатиться, но призрачная надежда на исцеление дочери могла подтолкнуть её на отчаянный поступок.
Госпожа Домбровски уже завязывала ленты на капюшоне тёмного плаща, когда перед ней возникло неожиданное препятствие.
– Не пущу! – раскинув руки крестом, встал на её пути невысокий толстенький дворецкий. – Не пущу! – он решительно тряхнул седыми кудрями, взгляд его был полон отваги и решимости. – Куда это Вы собрались на ночь глядя, Генриэтта? – сурово вопросил он тоном настоящего родителя.
«О-о-о, началось», – подумала молодая женщина. – «У батюшки перенял, не иначе», – этот тон и этот взгляд были ей знакомы с детства, и она тут же почувствовала себя провинившимся ребёнком. – «Быстро же он вошёл в роль отца, теперь просто так не отступится».
Грозно сверкнувшие глаза из-под кустистых бровей и угрожающе сопящий нос были тому подтверждением.