– Знаешь про острова-то эти? – невинно поинтересовался дядя, присев в плетёное кресло и закусывая уже вторую чарку.
– Там… где нет жизни?.. Где души выпивают?.. – обмирая от страха, едва выдохнула его родная кровь.
– Да-да, именно там. Вижу, что знаешь, – усмехнулся Габрон.
– Дядюшка, миленький, дорогой, помилуйте! Ведь обещались Вы матушке моей заботу оказать и попечительство! Партию хорошую мне сосватать… – чуть не рыдала девица.
– Партию хорошую? А чем король тебе не хорош? – искренне удивился господин министр.
– Хорош, хорош! Очень хорош! – поспешила его заверить племянница. – И люб он мне, и по нраву… – лицо её дышало искренним чувством.
– Карменси-и-и-та… – поморщился Габрон, смакуя дольку лимона. – Следи за речью своей, не в деревне. К тому же, вряд ли его величество возьмёт тебя в супруги, сама должна понимать. Не того ты полёта птица.
– А как же тогда?.. – совсем растерялась Каримна. – Ведь срам же. Позор.
– Да какой позор?! – опять вспылил господин Габрон. – Да ты знаешь, чухоня деревенская, сколь много девиц, вдовиц, дам замужних мечтают очутиться в алькове государя?! Это у вас там, на краю света, сваты-венчания, хороводы водите. А во граде столичном иначе всё устроено. Коль станешь альтессою – весь мир пред ногами твоими ляжет. Иметь будешь всё, что пожелаешь. И мне поможешь – отблагодарю, не забуду.
– На острова не сошлёте? – барышня горько усмехнулась.
– Ты мне ещё язвить тут вздумала? – приподнялся Габрон.
– Уточнить, дядюшка. Надо ж чухони деревенской знать, что ждёт её, – выдержала его взгляд племянница, хоть и дрожала, как затравленный зверёк.
– Вот и славно, – усмехнулся господин министр. – Рад, что мы поняли друг друга, – довольно потянулся он в кресле. Ни в чём не повинный предмет интерьера жалобно заскрипел.
Он бросил взгляд на притихшую Кармину – та стояла теперь не лицом к нему, а в профиль, глядя в темноту сада; неверный свет газового фонаря выхватывал её статную фигуру из ночной мглы.
«Хороша девка! Настоящая красавица!» – невольно залюбовался министр. – «Должна понравиться Климу – как такая может не понравиться?.. Кажется, зря я ей на счёт островов… Испугал. Ещё глупостей натворит… Нечего ей преждевременно знать было…» – укорил он себя. Но не сильно.
– Карменсита… Ты это, не серчай, – нарочито переходя на простонародный, примирительно начал Габрон. Девушка подавленно молчала. – Перегнул я палку на счёт островов. – Он подошёл к племяннице, положил ей руку на плечо.
– От злости я сказал. Не думай об этом.
Девушка сняла маску, украдкой вытерла слёзы.
– Ты что это – слезами красоту свою портить? А ну-ка перестань сей же миг. Как же ты его величеству собралась нравиться? – Габрон развернул к себе подопечную. Она всхлипнула. – К тому же, он и в самом деле не женат сейчас. А пора. Всё от тебя теперь зависит.
– Так Вы ж сказали, что в столице нравы другие… И птица я не та… – не выдержав, разрыдалась Кармина.
Габрон, тяжело вздохнув, прижал её к себе, гладя по голове. И вдруг вспомнил короля, его вальяжность и высокомерие, чванливость, снисходительный тон. Не помнит добра Климентий. Не почитает его, как должно. И ещё эта вечная подозрительность его лягавого пса.
– А это мы ещё посмотрим, та ты птица или не та, – неожиданно зло выдал министр. И Кармина от этого притихла. Отстранилась. Снизу вверх изумлённо взглянула на дядюшку – от него веяло силой и волей.
– Быть тебе королевой, Карменсита! Это я тебе говорю – Мишель Луи Габрон, герцог земли Франкийской, министр Литавийского государства! – он отёр племяннице глаза большим пальцем, поцеловал в темя. – Только ты слушайся меня. И мы всё сделаем, как нам надо. Возможно, и единоправной владычицей станешь, уж я-то подсоблю. Со всех своих сил.
Тон дядюшки отчего-то показался девушке мстительным, но она не стала выяснять подробности. Встревоженное сердце её усмирялось и теперь начинало казаться, что она что-то не так поняла в прежних его словах. И всё не так уж и плохо может повернуться, как она вначале себе надумала. Всё же не желает ей зла дядя – горячо любимый и самый замечательный и честный человек на земле.
Они так постояли немного, обнявшись. И Кармине казалось, что они единственно родные люди во всём огромном мире. Тёплая бархатная ночь, ароматы осеннего сада успокоили их обоих.