– Экий ты невозможный человек, Эльрих Умпраза. Пошто дались тебе мои обязанности?
– Так ведь сами же, Ваше Величество, о том речь повели. А время-то уже давно пришло.
– Ну вот, опять завёл свою шарманку, – король уныло повёл головой из стороны в стороны. – Знаешь, братец, мне порой кажется, что не я являюсь твоим господином, а вовсе наоборот, – взгляд изподлобья не предвещал ничего хорошего. – Что за манеру взял ты поучать своего государя? Чуть что, сразу пеняешь мне моим долгом! – обиженное сопение выдавало степень расстройства Климентия.
– Знаешь, Клим, – слегка наклонившись, доверительно шепнул тайный советник своему младшему брату, – если бы я не был тебе предан до мозга костей и не пёкся о твоей особе, мне было бы совершенно плевать на твой авторитет в обществе. А твой авторитет и в свете, и в народе – это твоя же безопасность. Ты почти полностью отстранился от дел – кому нужен такой король? – Умпраза понимал, что он портит праздник Климентию, но другого случая могло и не представиться. – Мне каждый день докладывают о мятежных вспышках вольнодумцев, к ним примыкает всё более недовольных. Люди не знают, как жить, а ты и в ус не дуешь.
– А я так вижу, Эльрих, что ты значительно преувеличиваешь опасность, – лениво отмахнулся рукой король. – Патриарх предоставляет мне отчёты – у нас замечательно развивается прогресс. А коль есть недовольные, то они есть всегда. И не моя в том вина.
– Да как же не твоя, коль ты подписываешь неразумные приказы относительно просто разрушительных реформ. Какой же это прогресс? Вот и возмущается народ, страна на грани мятежа!
– Замечательный прогресс у нас, я тебе повторяю! Патриарх всё продумал, большого ума человек.
– Это да! Ума ему не занимать. Так умудриться облапошить правящего монарха, что тот не только своего позору не видит, а ещё и благодарен ему, – вспылил Умпраза, не в силах выносить твердолобости Клима. – Ты ещё в ножки ему поклонись.
– А за те деяния великие, кои он совершает, можно и поклониться, – холодно кинул ему монарх.
– За то, что всю твою работу на себя взял? – ядовито уточнил тайный советник. – Полномочия перебрал. Глядишь, и права скоро переберёт. А там и до скипетра дело дойдёт – трон недалече.
– Да что за речи ты такие мне здесь ведёшь?! Дался тебе главный министр!
– Клим, братец дорогой, да неужто ослеп ты вовсе! Не видишь, что дела свои он крутит за твоею спиною, именем королевским прикрываясь. Он реформами душит, а народ на тебя готов кинуться.
– Не выдумывай, право слово! Надоело мне это! Всё он со мною согласовывает, на всё позволение высочайшее испрашивает. Ведёт себя сдержанно и уважительно. В отличии от тебя, братец, – с нажимом проронил государь, многозначительно взглянув на взбудораженного Эльриха.
– Но Клим…
– Довольно, Эльрих! – ледяным тоном прервал его царственный брат. И тут же не выдержал: – Тьма побери! Что с тобой деется в эту Мистичную ночь?!
– Не поминай тьму, когда она рядом – ты ей можешь и понравиться, – буркнул тайный советник известную поговорку.
Устало потёр виски – и на этот раз достучаться до Клима не удалось. Ничего нового Эльрих от него не услышал. Очередная попытка серьёзного разговора была сведена к очередной бытовой перебранке. Это ж надо, так упорно избегать своего королевского долга! Тьма побери, в самом деле!
И тьма не преминула отозваться. Голосом господина Габрона, разумеется.
Глава 14. ЗНАКОМАЯ НЕЗНАКОМКА
Глава 14. ЗНАКОМАЯ НЕЗНАКОМКА
Господин Габрон, пропустив вперёд племянницу, вступил в слегка освещаемую перламутровым сиянием комнату и застыл на пороге – только сейчас, после ночной темноты балкона он ощутил, что очутился в сказке. Холодный и насквозь прагматичный разум его подсказывал, что это всё обман, мистификация ловкого трюкача, талантливо поставленное театральное действо, странный сон наяву. Но ощущение полной погружённости в происходящее всё сильнее захватывало его и оттого он почувствовал себя несколько неуютно. Он привык владеть ситуацией, а тут творилось нечто такое, что ему не подчинялось, и повлиять на всё это необъяснимое он никак не мог. Нечто магическое витало в воздухе, пронизывало всё и вся, очаровывало людей и как-то воздействовало и на него самого. Он как будто и в самом деле начал чувствовать волшебную силу Мистической ночи и заморского кудесника. И совершенно неудивительно, что ему причудились серебристые крылья иллюзорной женщины-птицы, на мгновенье замерцавшей в осенней темноте галереи.