Детский дом, когда он добрался туда, спал глубоким тяжелым сном. Еще не было пяти часов. Он разделся, забрался в свою постель и тут же забылся.
Разбудили его возбужденные голоса. Он приподнял голову и обнаружил, что вокруг полно взволнованного народа, причем не только мальчишек, но и девчонок, которые в мужской спальне появлялись крайне редко.
— Что случилось? — спросил он у соседа.
— Убили! — выкрикнул тот. — убили их!!!
— Кого?
— Николая Ивановича и Манефу, — пацан в возбуждении тряс головой, изо рта в разные стороны летела слюна.
— Директора? — не поверил Сережа.
— Его вместе с бабой. Топором изрубили на мелкие кусочки. Вся хата в кровище. До самого потолка брызги… Словно свиней резали… Я уже бегал смотрел… Да и все смотрели, только ты дрыхнешь. Теперь уже не посмотришь. Мильтоны понаехали, никого не пускают… А так там полдетдома перебывало. Бабье в обморок падало, многие блевали. Я сам… Да и как тут не блевануть. Лежит Манефа, а у нее брюхо распорото и кишки наружу. Тьфу! Николай Иванович весь на клочки порублен. Да еще те, кто убивал, все переворошили. Подушки распороты, кругом пух, перья…
— Кто же их кокнул?
— Кто знает… Мильтоны, думаешь, разберутся? Может, кто мстил. А может, ограбить хотели…
— Чего у них грабить?
— Да мало ли… Одним словом, замочили нашего директора! Сбегай, посмотри.
Сережа поспешно стал одеваться.
— А чего это у тебя штаны порваны, да и рубашка тоже? — полюбопытствовал сосед.
— Да вчера вечером в поселок бегал, да когда через забор перелезал, за гвоздь зацепился, — придумал на ходу Сережа.
Он выбежал из спальни и направился к бараку, в котором жил персонал детдома. Перед ним стояла большая толпа, в которой, кроме детдомовских, было много поселковых. Все таращили глаза на окна директорской квартиры, которые были распахнуты настежь. У входа в барак и возле окон прохаживались милиционеры. Прислушиваясь к разговорам, Сережа стал проталкиваться сквозь толпу, стараясь приблизиться к самому входу в барак. Наконец это удалось. Вот и ветхий деревянный порожек. Но в грудь уперлась огромная волосатая ладонь.
— Куда прешь, оголец, — рослый милиционер смотрел на Сережу с насмешливым презрением, — нельзя туда… Разбежался!
Сережа остановился и стал всматриваться в темноту барачного коридора. Сзади постоянно напирали, и милиционер бесцеремонно толкал его назад. По коридору непрерывно сновали какие-то люди в гимнастерках и в штатском. Слышались обрывки разговоров.
— Никаких следов, — долетел до мальчика возбужденный возглас, — абсолютно никаких! Все в крови, а следы отсутствуют…
— Значит, нужно более тщательно искать, — ответствовал начальственный басок. — Не может быть, чтобы не наследили. Ищите, товарищи.
И тут сознание Сережи на мгновение высветило нечто настолько ужасное, что мальчик зажмурился.
Щелчок в голове — картинка… Еще щелчок — еще картинка… Неужели?! Он в страхе подался назад, но толпа не пускала, выталкивая, словно пробку, на поверхность. Он метнулся в сторону, но и тут дороги не было. Зажатый со всех сторон, Сережа дрожал как осиновый лист, не в силах совладать с собой.
А картинки в голове продолжали мелькать с жуткой методичностью. Одну он запомнил лучше других. Разорванный в диком крике рот… обвисшие груди… жирное брюхо… И из этого разорванного брюха внезапно извергается поблескивающий в полутьме остро пахнущий розовый пузырь.
…А потом кровь, фонтаны крови… И запах… Удар за ударом… Ошметки плоти летят в разные стороны… Неужели пришло освобождение… Какое освобождение? Свобода!!! Или?.. Не может быть!
Все поплыло перед глазами, и Сережа рухнул прямо под ноги толпы.
— Сомлел, — последнее, что успело уловить угасающее сознание. — Не каждый выдержит такое…
Часть вторая
Глава первая
1
1971 год, июнь. Москва
Иона Фомич Ванин дремал на диване, когда в комнату ввалился сын и, переминаясь с ноги на ногу, буркнул:
— Там к тебе пришли… земляки…
— А? — спросонья, не поняв, вскрикнул Иона.
— Земляки, говорю, старики эти.
Иона скривился, словно нюхнул нашатыря, потом подозрительно уставился на сына. В словах отпрыска ему почудилась насмешка. Однако лицо ребенка оставалось угрюмо-безмятежным.
— Зови их сюда! — приказал Ванин, поднялся с дивана и взглянул в стоявшее напротив трюмо. Дурацкое стекло отразило хмурую, заспанную физиономию, настороженные сумрачные глаза, в которых явно прочитывалось затравленное выражение.