Сережа уверенно шел вперед, как будто путь был ему хорошо известен. Готовясь к путешествию, он стянул из кабинета физики компас, но за всю дорогу взглянул на него всего лишь раза два. Направление, по которому они двигались, шло строго на север.
Начинало темнеть, и Сережа решил не рисковать и расположиться на ночевку. Тут как раз попалось сухое возвышенное место с росшими на нем несколькими соснами.
— Шабаш, пришли, — сказал Сережа, сбрасывая с плеч мешок.
— Уже? — удивился Соболь.
— На ночлег остановимся здесь, — объяснил предводитель, — а завтра пойдем дальше.
Соболь, казалось, был разочарован. На лице его появилась кислая гримаса. Он рухнул на землю, и пока ребята собирали хворост для костра, продолжал неподвижно лежать, уставившись в темнеющее небо.
За полчаса насобирали целую гору сушняка. Развели костер, поставили вариться в котелке картошку, придвинули к огню чайник и разлеглись с подветренной стороны на предусмотрительно захваченных из детского дома стареньких одеялах. Поужинали уже почти в темноте, напились чаю. Соболь и Сморчок закурили.
— Хорошо, — неожиданно сказал Косой.
— Чего же хорошего? — немедленно откликнулся Соболь.
— Как чего? Воля!
— Воля… — насмешливо повторил Соболь. — Ну и на кой черт тебе воля?
— Дышать легче.
— Дурачье! — Соболь сплюнул в костер.
— Чего тебе все не нравится? — вступил в разговор Сморчок.
— А почему мне должно все нравиться?
— Коли не нравится, зачем пошел с нами?
— Тебя забыл спросить.
— А что, в детдоме лучше? — спросил Косой.
— Ты, Васек, вроде из колхоза?
— Ну и что?
— Хлебопашец?
— Батянька пчел имел. Пасеку. Как весна, уезжал в лес, нас с собой брал. Я лес люблю… Потом его, правда, того… Забрали. В колхоз долю не хотел вступать. Ну его и подгребли, и мать заодно. А нас в детдом… Да ты ведь знаешь.
— Вот и видно, что ты в лесу вырос. Жили в лесу, молились колесу…
— Ты что же, хочешь сказать, что я дефектный?
— Что ты, Васек, как можно, — издевательски произнес Соболь. — А я вот раньше в лесу почти и не бывал. На даче если только, да какой там лес! Я городской. Мне нравится, когда большие обставленные комнаты, красивая мебель, музыка играет, накрытый стол, гости… Чтобы свет отражался в бокале с рубиновым вином, — он, видимо, повторил слышанную когда-то фразу. — Чтобы жизнь сверкала и кипела. А что лес? Елки да палки. Тоска! — Он замолчал и уставился на огонь.
— Я вот тоже в городе вырос, — сказал Сморчок, — а я что видел? Какие там бокалы с рубиновым вином. Общий барак. Отец вечно посменно на заводе. Мать хоть и не посменно, но тоже пашет, света не видя. А музыка?.. Трофим у нас был. Машинистом на паровозе работал. Тот как подопьет, достает из-под кровати гармошку и пиликает разную ерунду. Вот и вся музыка. Вина сроду никто не употреблял, все больше «беленькую» или самогон. Недалеко от барака с завода ручей вытекал, красный такой. Вот возле этого ручья мы и резвились. Корабли пускали, лягух надували… Это спервоначалу. Потом другое занятие нашли. К ручью ходили не только мы, пацаны, но и кто постарше. Работяги с бутылкой. Парни с девками. Работяги подопьют, на солнышке их разморит, а мы тут как тут. Шмон наведем. А парень девку под кустом завалит, ну мы опять же сеанс ловим. А если парень или девка знакомые, на понт берем, мол, сейчас пойдем про вас все расскажем. Они и откупались…
— Кусочник ты! — презрительно проговорил Соболь.
— Ладно, чистоплюй, не гоношись. Матку в столовой прихватили. Проворовалась. Хищение социалистической собственности. Дали ей десятку, и… привет семье. Не знаю, что уж она за социалистическую собственность тягала, только достатка особого у нас не замечалось. Десятку-то дали с конфискацией. Пришли вещи описывать, так даже смеялись… Только матку забрали, папаша приволок откуда-то новую маму. Грех жаловаться, особо не обижала. Попробовала бы только… Короче, учебу я забросил, связался с домушниками. Ну и… По малолетству и в детдом попал. В детдоме, конечно, не так уж плохо. Кормили, простынки белые, а все же здесь лучше. В этом я с Васькой согласен. Вот найдем золотишко и заживем.