— Как же ты заживешь? — поинтересовался Соболь.
— Ну как? Известно. В Крым махну, к морю. Вино и женщины.
— Сейчас война, какой там Крым?
— Какая война! Она кончится за месяц-другой. Победоносная Красная Армия войдет в Берлин, уж поверьте мне.
— Ну-ну. Ты прямо пророк. — Соболь захохотал. — Слушай, Дикий, — обратился он Сереже, — а ты со своим золотом что делать будешь? Тоже на женщин потратишь? Ты, говорят, с поварихой Дуськой шуры-муры крутил? Было?
— Да-да, — жадно запросил Сморчок, — расскажи, Серый, какая она, Дуська? Правда ли ты ее?.. Ну расскажи? — канючил он.
Но Сережа молчал, поглощенный своими думами.
— Да ну его, — сказал Соболь. — Спит, что ли. Что там Дуська, шалашовка дешевая… С деньгами таких женщин можно отыскать. Золото будет, я через границу подамся.
— Через границу?! — изумился Сморчок. — Как это?
— Очень просто. В Турцию или Иран.
— А потом?
— Потом в Париж.
— Ну, значит, в Америку.
— Ерунда это все, — хмыкнул Сморчок. — Через границу не проберешься. Помнишь, как на политинформации рассказывали про Карацупу и его собаку, как ее там звали, Ингус или Индус…
Соболь загадочно усмехнулся.
— Было бы золото. Тогда бы никакие Карацупы не были страшны.
— А я бы в лесу остался жить, — сказал Косой. — Здесь ни войны, ни собак, ни пограничников, ни воров… Тихо, спокойно…
— Только медведи бродят, — ехидно подсказал Соболь.
— Нет, ребята, — неожиданно вступил в разговор Сережа, — в лесу нельзя. Не место тут человеку. Мы вон два года жили… Так уж лучше в тюрьме.
— А мы думали, ты спишь, — откликнулся Соболь, — так, говоришь, в лесу плохо?
— Нет, не плохо. Тут спокойно, просторно. Но не человеческий это покой. Не людской…
— А какой?
— В лесу, конечно, страшновато иногда бывает, — перебил Косой. — Особенно в таком, как этот. Здесь всякая нечисть водится.
— Какая еще нечисть?
— Лешие, лесовухи.
— Ну пошел: лешие! Бред все это!
— Не скажи, — Косой поковырял костер палкой, отчего в темное небо взвился сноп искр. — Лешие точно есть. Батянька нам часто рассказывал разные истории про леших. Вроде даже сам видел его, проклятого. Вот, помню, говорил, как его крестная пошла вместе с другими бабами на болото за ягодой. Вот, значит, они набрали полные туеса и вроде домой засобирались. Вдруг смотрят, какая-то женщина поодаль идет, вся в черном, и платок тоже черный, прямо на глаза надвинут. Они дивятся: кто, мол, такая? А та прямо в болото и идет по нему, не тонет. Те сразу поняли — лесовуха. Заманивает их, значит.
— А дальше что? — спросил Соболь.
— Да ничего. Ушла она своей дорогой.
— Так чего же не заманила?
— А вот еще был случай, — продолжил Косой, не обращая внимания на реплики Соболя, — только это давно, еще до революции случилось. Одну девчонку крестили, и тут мимо проходил какой-то старик. Позвали его за крестного. Он и говорит родителям: пускай, как моей крестнице шестнадцать лет будет, приходит ко мне в избу, я ей подарок сделаю. А это леший был. Вот девчонка растет. Подросла до положенного срока, тут ей и рассказали. Делать нечего, отправилась в лес, нашла избушку. Видит, в сенях бочка, полная крови стоит, смотрит на печку — там подвешены головы и руки человеческие, заглядывает в голбец — там кишки лежат, сунулась в печку, а там жарятся титьки женские.
Вошел крестный. Девка с ним поздоровалась, говорит, я тут без тебя осмотрелась.
— Ну и ладно, — тот отвечает.
— А что это у тебя голова и рука на печке?
— Говядина вялится.
— А кишки в голбце?
— Солонина к лету.
— А кровь в бочке?
— Это квасок.
— А титьки в печке зачем?
— Это жаркое мне на обед. Не хочешь ли со мной поесть?
Она согласилась. Вынули титьки из печки. Она осторожно ест, а он с жадностью. Съел, а потом за крестницу принялся…
— Сожрал, что ли? — захохотал Соболь.
— Ну!
— А как же узнали, что он ее сожрал? Ведь свидетелей не было — он что же, пошел к ее родителям и рассказал?
— Что ты все привязываешься, — разозлился Сморчок, — что да как? Тебе какое дело? Рассказывай дальше, Васька.
— Стойте, пацаны, — шепотом сказал Косой, — глядите! Видите, кто-то стоит… — он кивнул куда-то за костер.