— А далеко до Солнечного? — поинтересовался Осипов.
— Километров тридцать.
— Ты что, в цирк захотел? — обозлился Безменов.
— Надо бы проверить, найти этого цыгана.
— Тебе же сказали, медведи клеток не покидали.
— И все-таки!
— Можешь съездить один. Я туда не ходок. Достаточно мне здешней милиции. Отправляйся, а я буду на пляже.
2
Дорога на Солнечное шла высоко над морем, а сам поселок лежал в низине, в уютной зеленой бухте, и Осипов еще издали увидел шапито. Его пестрый круглый шатер казался кораблем, который вот-вот должен выйти в открытое море. Радостно трещали на свежем ветру разноцветные флажки и вымпелы, вздувался и опадал купол. Осипов давным-давно не видел ничего подобного, и в душе у него возникло неясное детское воспоминание. Ощущение праздника.
Возле шапито было пустынно. Осипов уже хотел покинуть машину и идти на поиски неведомого укротителя, как вдруг к машине подскочил длинноволосый смуглый мужчина средних лет, одетый, несмотря на жару, в теплые вельветовые шаровары, такой же просторный синий пиджак и хромовые сапоги.
— Эй, парень! — воскликнул он. — Заработать хочешь?!
— Не хочу. — Осипов уже почувствовал, что от вельветового не отвяжешься.
— Слушай! Очень надо! Заплачу, не обижу. И в кабак свожу, — сказал человек в сапогах, с надеждой вглядываясь в лицо Осипова.
— А в чем дело?
— Очень надо в Феодосию.
— А сколько до нее?
— Километров пятьдесят.
Осипов отрицательно покачал головой.
— Ну выручи, земляк. Тут такое дело… — Мужчина в сапогах утер смуглое потное лицо и с тоской посмотрел на Осипова.
— Я, понимаешь, в этом цирке работаю. Номер у меня. Дрессированные медведи.
Осипов насторожился.
— Да. Выступать сегодня вечером, а один мишка возьми да заболей. Не знаю, что с ним. Совсем вставать не хочет. Если бы заноза или еще что, я бы сам справился. А тут не могу. Ветеринара нужно. Да еще помощник, собака, загулял. Ветеринара поблизости нигде нет. Только в Феодосии. Там хороший такой парень. Костей зовут. Молодой, но понимает животных. Давай его привезем сюда. Пусть медведя посмотрит. Яшку пусть посмотрит. Часа два, наверное, на это уйдет, но я заплачу. Не волнуйся. Отблагодарю! Яшка сдохнуть может, а без него номер развалится.
Человек, бессвязно произнося все это, внимательно вглядывался в лицо Осипова, пытаясь прочесть на нем согласие.
— Садись, — сказал Осипов.
— Ну ты молодец, — просиял смуглолицый, — выручил. Мы мигом. Лишь бы Костя на месте был.
— Вас, собственно, как величают? — поинтересовался Осипов, когда они выехали из поселка и рванули по шоссе.
— Гаврила Лазаренко моя фамилия, — отозвался человек, — в цирке называют Габриель Сабатини, а по паспорту Гаврила Лазаренко. Я с медведями…
— А ведь я именно к вам ехал…
— Ко мне? — переспросил Лазаренко, не особенно удивившись. — А ты кто? Только давай на «ты». Не люблю я это «ты — вы», «вы — ты». Не обижайся. Ты мне крепко помог. Лишь бы Костя на месте… Так зачем я тебе нужен?
— Я, собственно, журналист из Москвы.
— А-а. То-то смотрю, номер московский. Про цирк пишешь?
— Да не то чтобы…
— А я зачем тогда тебе нужен? Про меня редко пишут. Кто я такой? Не Запашный, не Филатов… Хорошо у тебя машина идет, через полчаса в Феодосии будем. А там Костю берем — и сюда. Костя обязательно поможет. Не может не помочь. Лишь бы дома был. Яшка, ты понимаешь, самый шустрый в номере. На нем все держится. Не дай бог, сдохнет. Так зачем я тебе нужен?
— Ты в прошлом году тоже здесь гастролировал?
— Недалеко отсюда. В Приморском городке. Сезон там кончали.
— И вот я слышал, у тебя медведи взбунтовались.
— Медведи?! У меня?! Ты что-то путаешь, друг.
— Ничего не путаю. Мне об этом в милиции сказали…
— В милиции… Слушай, ты кто?
— Я же говорю — журналист из Москвы.
— А не ревизор?
— Вот мои документы.
— Да не нужны мне документы. Верю. Ты вроде хороший парень. Вот только я не понимаю: «В милиции сказали — медведи взбунтовались». Чего ты хочешь?
— Видишь ли, я пишу материал об одном убийстве, вернее, серии убийств… Одно из убийств произошло в те дни в Приморском городке. Похожее по почерку… По обстоятельствам, то есть.
— И что же? Медведь, что ли, их убивал?
— Это-то я и хотел узнать.
— Ты, парень, весельчак. Неужели ты думаешь, если бы мой зверь кого-нибудь убил, я об этом не знал бы? А если бы знал, то держал бы такого зверя при себе?
— Я ничего не думаю…
— Да. Ты прав. Той осенью произошел маленький базар. Немножко мишки пошумели, но из клеток — ни-ни. Что ты! За такое могут и по шапке дать. Подсудное дело. У меня ни разу звери не бегали. Да, к слову сказать, медведь не тот зверь, чтобы, вырвавшись из клетки, мог что-то особенное натворить. Тигр и лев, те — да. Но мишка… — Лазаренко покачал головой. — Мишки у меня смирные.
— Но ведь из-за чего-то они в тот день изменили своему характеру?
— Кто знает. Медведь не человек. У него не спросишь: «Ты чего, дорогой, балуешься?» А вот и Феодосия. Езжай пока прямо, теперь направо.
К счастью, Костя оказался на месте. Он без лишних разговоров прихватил свой чемоданчик и влез в машину.
На обратном пути дрессировщик и ветеринар вели в основном профессиональные разговоры, и Осипов помалкивал. Он уже жалел, что позволил себя уговорить. Наверняка Безменов уже ждет его и, очевидно, поминает недобрым словом.
Возле шапито было по-прежнему пустынно. Лазаренко и Костя поспешно выскочили из машины и побежали куда-то на задворки цирка.
— Ты погоди немного, — бросил на ходу Лазаренко Осипову. — Сейчас я освобожусь, и поговорим.
— Так вроде все ясно.
— Нет, ты обожди! — настойчиво попросил дрессировщик.
Осипов, приоткрыв дверцу, сидел в машине и смотрел, как горячий ветер закручивает на пустыре перед шапито маленькие пыльные вихри. Было жарко, хотелось есть, и он в недоумении спрашивал себя: чего еще ждет? Неожиданно рядом с ним плюхнулся дрессировщик. На этот раз он был без пиджака, а в руках имел объемистый сверток.
— Уф! — воскликнул он. — Вроде все нормально. Костя с Яшкой возится, говорит, ничего страшного. Прямо от сердца отлегло. Это я тебе принес: подкрепись! Уж не обижайся, если что не так.
В свертке оказалось холодное мясо, свежий хлеб и объемистая бутыль.
— Квас, — пояснил Лазаренко, — а хочешь, чего-нибудь покрепче принесу.
Но Осипов отрицательно замотал головой и хлебнул прямо из горлышка. Квас был холодный, ядреный, шибал в нос что твое пиво. Осипов наслаждался.
— Ты знаешь, я тут дорогой подумал, — неожиданно сказал Лазаренко, — и хочу дорассказать про тот случай прошлой осенью. С медведями. Только не подумай, что я что-то фантазирую. Рассказываю, как мне представляется все это. Ты закусывай, не стесняйся… Я, правда, не совсем понимаю, зачем тебе все это нужно… Но все равно… Слушай.
В тот вечер я совсем не ожидал, что медведи взбесятся. Обычно чувствуешь. Заранее знаешь. У каждого зверя свой характер. Или он вдруг затосковал, или ему бабу, медведицу то есть, хочется, или обожрался чего, вот как сегодня Яшка… Словом, знаешь, чего ожидать. А тогда сдурели совершенно ни с чего. Только вижу, куда-то наверх все смотрят, на крайние ряды то есть. Кто-то их там привлекает.
Я спервоначалу подумал было, что какой-нибудь придурок представление сорвать хочет. Бывают иногда такие. Хулиганы! Принесет под полой кусок тухлого мяса, а во время представления подкинет его на арену… Встречаются такие мерзюки. Но они обычно близко садятся. А тут нет. Я ничего не понимаю, однако стараюсь представление «вытащить». Довести до конца, то есть. Но нет! Сударь первым по рядам пошел, за ним остальные. — Дрессировщик крякнул и вытер потное лицо широкой ладонью. — Даже вспоминать неохота. Переживать то есть по новой. Короче, побежали мишки в публику. Народ, конечно, завизжал. Я следом. Вижу, наверху человек сидит. К нему мои мишки бегут. Смотрю я на него и думаю: «Ах ты, падло, вон как далеко залез, сейчас я тебя…» У меня в руках хлыст, думаю: «Держись, весь об тебя обломаю». Но вот тут… — Лазаренко остановился, перевел дух. — Не знаю, как и сказать…