— Дальше.
— А дальше самое интересное. Когда наряд подъехал к музею, то обнаружил, что часть окон освещена.
В музей отправились двое — Комаров и Давлетшин. Вход в музей оказался заперт. Наконец открыли входные двери, прошли на второй этаж, который и был освещен. Там залы Востока. Почти сразу же наткнулись на труп служительницы. Предположив, что преступник находится до сих пор в музее и прячется где-то в подсобных помещениях, они обнажили табельное оружие и начали поиски.
Вот тут-то и пошли странности. Сколько уж они искали — не знаю, но, как рассказывает Комаров, неожиданно откуда-то прямо на них выскочил… Угадай кто?
— Фантомас!
— Дурак ты! Какой Фантомас? Откуда у нас в этнографическом музее взяться Фантомасу? Медведь выскочил, вот кто!
— А откуда в этнографическом музее взяться медведю? Я понимаю, в институте сельского хозяйства. Там, конечно, возможно…
— Слушай! Кончай острить. Твой идиотский юмор вовсе не к месту. Так вот. Выскакивает, понимаешь, громадный зверь и бросается на них. Они давай стрелять, а медведю хоть бы что. Так, во всяком случае, излагает факты Комаров.
— А Давлетшин как излагает?
— Давлетшин в бессознательном состоянии находится в реанимации.
— Ловок ты фантазировать!
— Не веришь? И никто не верит. Но я сейчас приглашу Комарова, и он тебе все сам расскажет. Он тут, недалеко. Так сказать, «на губе» пребывает.
— Почему же «на губе»? Парень совершил геройский поступок, а его в каталажку? Странное у вас понятие о служебном долге.
— Дело в том, что означенный Комаров находился в момент происшествия в некотором подпитии. Да и Давлетшин, похоже, тоже. Так что комаровская объяснительная вызвала у начальства справедливый гнев. К тому же на месте преступления не обнаружено никаких следов медведя. Зато следы преступника-человека имеются в достатке. Смотрительница тоже убита, судя по всему, осколком какого-то камня. А вот Давлетшин изуродован весьма сильно. Там раны действительно напоминают увечья, нанесенные диким зверем.
— Вызывай своего Комарова.
Комаров, тщедушный парень (судя по дубленому лицу и мозолистым рукам, в недавнем прошлом житель сельской глубинки), затравленно озирался, переводя беспокойный взгляд с Безменова на Осипова. На нем, несмотря на форменную одежду, отсутствовал ремень, а из ботинок были выдернуты шнурки, отчего при ходьбе создавалось впечатление, что он хромает сразу на обе ноги.
— Давай, Рудик, расскажи, как дело было, — поощрительным тоном обратился к нему Безменов.
— Я уже докладывал… десять раз. И объяснительную писал. Не пил я… В больнице, когда Давлетшина привезли, мне действительно немного спирту налили. Но ведь совсем немного.
— Я тебя не про выпивку спрашиваю, а про то, что случилось в музее.
— И про это я докладывал…
— Значит, доложишь еще раз!
Комаров понурился и замолчал.
— Давай, не тяни! — раздраженно произнес Илья.
— Примерно в половине двенадцатого нам позвонили из музея, — монотонно начал Комаров, — мы сразу туда.
— Сразу?!
— Сразу. Подъехали, смотрим: свет на втором этаже горит. Поторкались в дверь, она заперта. Давлетшин говорит, давай ломать. Я говорю, не надо, еще попадет, может, там никого нет. Начали стучать. Стучали минут десять. Потом Давлетшин стал ломать. Ну, я ему помогал…
— Что ты все: «Ломать, ломать…» По делу говори!
— А я разве не по делу?! Зашли мы туда. Бабка эта лежит. Голова в крови… Давлетшин достал пистолет, я тоже. А светло там, как днем. Лампы горят, тишина. Кругом какие-то статуи стоят. У меня аж все внутри захолонуло. Мы постояли немного, к статуям приглядывались, может, среди них живой спрятался.
— А старуха?
— Она так и лежала…
— Так вы к ней даже не подошли? А может, она еще Живая была.
— Какой там, живая! Из башки юшка весь пол залила. Давлетшин ее сразу потрогал, говорит, кончилась. Давлетшин, он опытный, а я что, всего четвертый месяц работаю.
— Давай дальше.
— Лампы так ярко горели…
— Опять ты про лампы!
Комаров вытер вспотевшее лицо и скривился, словно вот-вот собирался заплакать.
— Дальше… Дальше мы оружие на боевой взвод поставили… — Он снова замолчал.
— Хорошо, поставили. Потом?
— Давлетшин говорит: «Он где-то здесь прячется…» Начали искать.
— Ну-ну?!
— Так ведь все равно никто не верит! Говорят, пьяный был, все выдумал. Ладно, скажу! Мы правда выпили. Поллитру на троих. Ну и что?! Все пьют! На дежурстве всегда пьют…
— Ты этого мне не говорил. Запомни, дурень! Или погон хочешь лишиться?
— Да что мне погоны?! Уеду обратно в деревню…
— А прописка?
Комаров снова замолчал. Лицо его еще больше сморщилось, и крупные слезы полились из глаз.
— Ну вот, — упавшим голосом проговорил Илья, — приехали.
— А вы бы сами… — шмыгая носом, забормотал Комаров, — вы бы сами такое перенесли. Да еще никто не верит. Говорят, напился как свинья… бредишь.
— Успокойся, Рудольф, — участливо сказал Осипов, — мы тебе верим, рассказывай.
Комаров некоторое время сопел и размазывал по лицу слезы.
— Тут он как выскочит! — наконец произнес он. — Медведь! Откуда взялся, не знаю. Ей-богу, не знаю! Огромный, страшный. Ну очень большой. Я медведей видел в цирке и в зоопарке тоже. Так этот не в пример больше. Чудовище. Я со страху и про пистолет забыл, а Давлетшин начал стрелять. Только ему нипочем. Бросился на Рашида и давай мять. Как куклу… — Комарова передернуло. — Ну… Ну и все.
— А потом?
— Убежал он. Словно сквозь землю провалился. Я вот думаю…
— Что ты думаешь?
— А может, и не медведь это?
— А кто?
— Не знаю. Может, нечистая сила.
— Ладно, Комаров, можешь идти, — устало проговорил Илья.
— А что со мной будет?
— Разберутся. Если подтвердится, я думаю, ничего страшного не будет. Давлетшин очнется, расскажет…
— Только бы очнулся!
— И что ты на все это скажешь? — спросил Илья, когда Комарова увели.
— Поехали в музей, — вместо ответа предложил Осипов.
В музее царила паника. Дверь долго не открывали, и только вид красной книжицы подействовал словно заклинание. Дубовая створка растворилась, и они вошли в святилище.
— Вы кто такие, товарищи? — подозрительно спросил смуглолицый носатый человек средних лет в массивных черепаховых очках.
— Старший следователь уголовного розыска города Москвы Безменов, — церемонно представился Илья, протягивая удостоверение, — а этот товарищ со мной.
Носатый долго изучал документ, потом грустно вздохнул и назвал себя:
— Исаак Аркадьевич Рубинштейн, заведующий отделом древних цивилизаций Востока. А ваши товарищи уже были утром, — осторожно сказал он.
— Знаю, — строго ответил Илья, — но преступление достаточно серьезное и требует дополнительных сил для его раскрытия.
Осипов про себя усмехнулся вычурности фразы, но внешне остался совершенно серьезен.
— Да уж! — сказал Рубинштейн. — Свалились на нашу голову. — Кто именно свалился, он не объяснил, но чувствовалось, что имеется в виду именно милиция. — Пойдемте, товарищи.
По дороге им встретились несколько женщин с перепуганными лицами. Передвигались они почему-то исключительно бегом.
— Вот здесь, — показал Рубинштейн очерченный мелом силуэт на полу, — здесь она и лежала, Марья Ивановна. Здесь ее настигла подлая рука убийцы. Золотая была старушка.
— Почему вор залез именно к вам? — поинтересовался Осипов.
Рубинштейн пожал плечами:
— Ума не приложу! У нас нет ничего ценного. То есть с точки зрения науки у нас все ценное, даже бесценное, — поправился он, — но с точки зрения вора… Здесь нет ни золота, ни драгоценностей. Даже серебра и то нет. Это не Эрмитаж, не Оружейная палата.
— Так-таки ничего и нет? — усомнился Безменов.
— Повторяю, собрания уникальны, но продать похищенное в нашей стране вор бы не смог. Если только какому-нибудь фанатику-коллекционеру. Да и то вряд ли. Вещи слишком хорошо известны, занесены в каталоги. Немыслимо!