— Да в вытрезвитель он попал! — насмешливо произнес Илья.
— Изя уже доложил?
— Никто не докладывал. Сам догадался. Я все же сыщик.
— Давайте, пожалуйста, серьезнее, — не приказал, а скорее попросил Осипов, — время идет, а мы тут по пустякам препираемся, словно дети. Почему, по-вашему, грабитель залез именно в этот ящик?
— Не знаю. Для меня это — полнейшая загадка.
— А почему медвежьи кости находились в могильнике?
— Скорее всего это символическое захоронение предка фратрии — ну рода, другими словами. Такие захоронения известны. Тем более что в тех местах некогда жили угро-финские племена, чьим мифическим предком был медведь. Манси, в частности.
— А человеческие кости?
— Возможно, остатки жертвоприношения, хотя кости подростка явно более поздние, им не более сорока лет. В это время в тех местах населения не имелось.
— Вы слышали, что в музее вроде бы присутствовал медведь? В ночь убийства сторожихи.
— Слышал. Глупости!
— И все-таки, почему преступник вскрыл именно этот ящик?
— На этот счет у меня нет никаких предположений. Предполагать, ловить, тащить, не пущать — это, собственно, ваше дело.
— Вопросов больше нет, — холодно сказал Илья.
Перекинувшись парой слов с появившимся словно из-под земли Рубинштейном, Осипов и Безменов вышли из здания музея и направились к машине. В этот момент их окликнули:
— Постойте, ребята!
Безменов обернулся.
«Ого! Мы уже „ребята“. Странные метаморфозы, видимо, свойственны ученым-этнографам. Это наш знакомец Хохотва».
— Что вы хотели? — с подчеркнутой вежливостью спросил он.
— Я… Это… Вы меня извините за хамство. Изя тут наговорил: «Теперь таскать будут каждый день… Это убийство скомпрометировало нас в научном мире», — ну и тому подобное. Вот я и окрысился, а тут еще вытрезвитель… Словом, извините.
— Давай-ка, Марк Акимович, еще немного побеседуем, — предложил Осипов, — прямо в машине. У вас ведь наверняка есть какие-то предположения.
— Я даже не знаю… — Хохотва теперь говорил совсем другим тоном. — Конечно, думал над всем этим, но так ничего и не придумал. Не знаю!
— Но почему все-таки медведь?
— Есть у меня одна мыслишка. Но она довольно фантастична. Идет вразрез, так сказать, с идеологическими установками нашей социалистической реальности.
— И?..
— Дело в том, что вскрытый нами могильник до сих пор представляет для определенной части исконного населения тех мест, не для всего, конечно, населения, — поправился он, — а для некоторой части, своего рода святыню. И вот теперь кто-то из почитателей этой святыни попытался вернуть ее. Так я примерно понимаю…
— А что, неужели до сих пор в тех местах сохранились языческие верования?
— Сложный вопрос! Никто об этом не говорит. У нас же всеобщий атеизм. Даже православие не поощряется, а что говорить о язычестве! Но, конечно, язычество в форме шаманизма существует до сих пор. Есть и шаманы. Только все это тщательно скрывается. Официально ничего подобного давным-давно нет. Вот я и подумал: на свою голову мы извлекли кости, считая, что могильник заброшен, а теперь расхлебываем последствия. Отсюда и появление медведя в музее.
— То есть?
— Возвращение костей предка фратрии должно сопровождаться определенными обрядами. Возможно, согласно поверьям, кости может забрать только сам медведь или переодетый в него человек. Словом, некто пробрался в музей, накинул медвежью шкуру и начал искать кости. Вот единственное, на мой взгляд, объяснение.
— А вы не можете допустить, что это был оборотень?
— Кто?!
— Оборотень!
— Разыгрываете? За дурачка считаете?
— Существует ли в тамошних языческих культурах вера в оборотня?
— Конечно. Неотъемлемая часть. Оборотнем у обских угров бывает именно медведь. Но это же мифы!
— А если не мифы?
Хохотва распахнул дверцу машины.
— До свидания.
— Постойте. Вот вы сказали, что некий фанатик решил вернуть кости во что бы то ни стало. Он не остановился даже перед убийством. Значит, он придет снова?
— Очень возможно. Думаю, это все же будет не оборотень, а человек. Кстати, об оборотнях мне толковали и на месте нахождения могильника. В геологической партии работал один местный житель. Так вот, когда он узнал, что мы собираемся вскрывать гробницу, то устроил форменный скандал. Его, естественно, никто не послушался. В тот же день он уволился и отправился пешком домой, хотя места там почти непроходимые. Перед уходом он предрекал всяческие несчастья и нам, и буровикам. С нами, слава богу, до сих пор все в порядке, а насчет буровиков я не знаю. Так вот, он говорил, что в могильнике захоронен Консыг-Ойка.
— Кто?!
— По-ихнему — оборотень. И, открыв могильник, мы выпускаем его на свободу.
4
— Итак, как говорят в определенных кругах, подобьем бабки, — произнеся эту зловещую фразу, старший следователь Безменов отворил дверцу холодильника, стоявшего у него в кабинете, и извлек оттуда две запотевшие бутылки пива и несколько бутербродов, завернутых в промасленную бумагу.
— У нас обед, — добавил он и запер дверь на замок.
— Почему у тебя стоит холодильник? — полюбопытствовал Осипов.
— Для хранения вещественных доказательств. Ты знаешь, какие иногда бывают вещественные доказательства? Раз, например, здесь хранилась жареная курица. Ну, курица и курица… Ан нет! Улика, да еще какая!
— Что же она доказала?
— А очень многое. Скажем, факт расхищения социалистической собственности. Курицу эту несчастную мы обнаружили на кухне одного ворюги, который работал на опытной куроведческой станции. Там, понимаешь, разводили каких-то особых элитных кур необычайной яйценоскости. Вот он и продавал их налево, нанося таким образом серьезный ущерб нашей экономике. Но и курокраду пришел конец. Поступил сигнал, сделали в квартире обыск и изъяли вещественное доказательство.
— А если он этих кур в магазине купил?
— Хм, в магазине. Куры редкие, какой-то там индейской породы. Они, надо думать, отличаются от обычных несушек. Словом, получил по заслугам, как пишете вы — журналисты. Так что холодильник — вещь в криминалистике архиважная. И все-таки вернемся к нашим медведям. Ты пей пиво, закусывай…
Илья налил себе полный стакан и, причмокивая, зажевал бутерброд. Внезапно он прекратил жевать и произнес что-то нечленораздельное.
— Не понял, — переспросил Осипов.
— Ситуация вроде бы несколько проясняется, — сглотнув, сообщил Илья. — Из независимых источников мы получаем информацию, что у северных народов существовал или существует культ медведя-оборотня. Давай на минутку представим, что оборотничество — реальность. Тогда становится понятен и характер ран жертв, и их случайный выбор. Оборотню ни к чему избирательность, ему главное — убивать. Далее. Этот парень — Иона — утверждает, якобы он — охотник за оборотнями. Последний в роду и скорее всего в результате вырождения — самый никчемный. А почему бы и нет! убить он сам не может в силу патологической трусости, но зато может писать анонимки. Он также утверждает, что лишь ему доступна возможность уничтожить оборотня. А оборотень якобы его не знает. Так ли это? Сколько лет один преследует другого и тот, другой, об этом не догадывается? Очень сомнительно. Но тогда почему не избавляется от преследователя? Значит, Иона ему для чего-то нужен. Для чего?
— Ты мыслишь с точки зрения логики, а логика в подобной ситуации неприемлема, — возразил Осипов. — Ведь речь идет о неких мистических связях, неподвластных обычному пониманию.
— Может быть, и так, но не мешай мне рассуждать. Зачем ему медвежьи кости? Может быть, прав Хохотва, и их просто хотят вернуть на место? А может быть, есть какая-то другая цель? Теперь о подозреваемых. Пока у нас только один Грибов. Гипотетически он вполне мог совершать убийства на пляжах. И вот что странно. Между ним и маньяком Шляхтиным прослеживается прямая связь. На них обоих тебя вывел некий таинственный субъект. Но зачем? Чтобы помочь следствию? А может быть, чтобы отвести от себя подозрение? Такое логично, но опять при материальном подходе к проблеме, а с мистической точки зрения? Как нам известно, преступник не оставляет следов на месте преступления. А это значит, что против него абсолютно нет улик. С материалистической точки зрения такого просто не может быть, чтобы на месте преступления не осталось следов. А вот если допустить присутствие оборотня, все достаточно логично. Оборотень превращается в человека, а в ходе превращения исчезают и все материальные улики: шерсть, скажем… Продолжим линию фотографа. А ведь Джордж сам подталкивает тебя к мысли, что он преступник. Всеми эксцентричными коллекциями черепов, двусмысленными разговорами. Отводит подозрение от другого? Но, как я уже сказал, тот, другой, не нуждается в подобном. Тогда зачем? А вдруг необъяснимыми ходами тебя просто затягивают в неведомую ловушку?