Станек невольно усмехнулся, представив себе, как Леош проповедует высшую справедливость соседям через забор или покупателям в хозяйственной лавке, где он работал приказчиком, и все это в то время, когда под высшей справедливостью понималось только одно: вернуть нам родину, а Гитлеру дать вместо десятков тысяч километров чужой земли два метра собственной.
— Но высшая справедливость есть, и она действует всегда и всюду, даже на войне, правда? — настаивал Леош. — Пан надпоручик, ведь правда же?
Станек прибавил шагу и сердито буркнул философствующему ординарцу:
— Должна быть, да что с того.
Скорее всего, эти слова должны были отрицать существование этой самой высшей справедливости.
Леош, спотыкаясь, плелся за ним и жаловался сам себе: «Вот это повезло — попасть к самому взбалмошному командиру во всей бригаде! Тащит меня по фронту, как слепого котенка, переставляет свои ходули и наплевать ему, стреляют или нет. Да, голубчик, если нет высшей справедливости — не видать мне больше ни мамы, ни ее пирогов с повидлом. Конец, аминь, вечный покой!»
В землянку, где расположился основной пункт связи, вошел Махат.
Вспомнив, что пилотка, быть может, не закрывает шрама на его лбу, он резким рывком натянул ее почти на брови. Яна покачала головой, словно говоря: зачем, не надо этого делать. И все-таки он покраснел. Этот шрам, конечно, портит лицо. Яна улыбалась, глядя на Махата. Понял: ей шрам не кажется безобразным, она знает, откуда он у него.
— Присядь, Здена.
— На минутку, пожалуй… — Он сел на катушку с кабелем.
— Слышу, слышу, — сказала Яна в трубку. — Соединяю. — Она вытащила штекер «Явора» и всунула его в гнездо «Нежарки», а штекер «Нежарки» — в гнездо «Явора».
Порой Махат был скован при Яне, что-то мешало ему говорить, а порой его словно прорывало и он не мог остановиться.
— Ты красивая, даже очень…
Форма цвета хаки как-то по-особенному подчеркивала ее красоту: свет коптилки словно растворялся в цвете обмундирования Яны и золотом отсвечивал на ее лицо.
— Тебе все идет, и ты так молода…
«Молодая», «красивая»… Махату и в голову не приходило, что его слова вызывали в ее памяти совсем другой образ. Она глянула на гнездо телефона Станека и чуть заметно улыбнулась. Только что он звонил ей, сказал, что придет вечером.
— Твой отец все время сравнивает, что дает молодым людям мир и чего не может им дать война. И обещает: подождите, все будет после войны.
Яна внимательно слушала. И ей отец без конца твердит об этом, ей, наверно, чаще, чем другим.
— Но я не считаю правильным то, что он нам проповедует.
— Думаешь?
Махат заметил, что штекеры, с которыми Яна обычно легко управляется, теперь не так быстро попадают в нужные гнезда. Он, уже не сдерживаясь, заговорил:
— Слушаться! Выполнять приказы и ни о чем другом не думать, солдатики! Так себе представляют порядок все командиры, не только твой отец. Хотят, чтобы для нас существовал лишь фронт, мы и фронт, и больше ничего. Ошибаетесь, господа! Приказы?! Одних приказов недостаточно для того, чтобы попасть домой, для этого необходимо что-то посильнее. Послушай, вот, например, любовь…
— Я знаю, — сказала девушка, — любовь на войне очень часто спасает людям жизнь.
— Любовь, Яна, — произнес Махат взволнованно, — любовь — это сама жизнь. А кто на нее имеет наибольшее право? — Сердце у Махата стучало так, словно хотело расколоться на части. — Мы, рискующие жизнью ради того, чтобы другие могли жить, мы-то, получается, как раз на нее и не имеем права?
Яна молчала. Он не знал, хочет ли она его слушать.
Пламя коптилки трепетало как живое. И все вокруг здесь, казалось, трепетало, пульсировало, обволакивало его, стучалось в него, сливалось с биением его сердца. Этот трепет отсчитывал мгновенья, заставлял спешить.
— Яна, мне нужно идти, я пришел лишь сказать тебе… пришел спросить тебя… когда я пришел к вам в землянку первый раз, помнишь? Там было так же, как сейчас… всюду хвоя… ты тоже любишь этот запах, запах смолы?
— Люблю, — ответила она робко, словно делала какое-то важное признание.
Он на секунду должен был остановиться, прежде чем смог продолжать:
— Ты не можешь себе представить, что это для меня значило! Я готовил себя к грязным окопам, вхожу — а здесь сочельник. — Махат показал на огонек, рвущийся из консервной банки. — Он мерцал, как свечка на рождественской елке — мир людям доброй воли. Ничего подобного я не ожидал.