— Джони, что этот человек делает?
— Благодарит нас за освобождение… — ответил Галирж.
Руки старца не в состоянии были сделать то, что повелевало сердце: сотворить благодарственную молитву. Они тряслись от кончиков пальцев до самых плеч, и тогда белая голова снова склонилась к земле.
— Нас? Почему же именно нас? — В голосе Вокроуглицкого слышалось волнение.
— Освобожденные благодарят всех подряд. Так бывает всегда… — сухо сказал Галирж.
— Это все? Стоило нам пробиться в центр города — и все? Это невозможно, Джони!
— Осталось немного…
— Сталинград держался полгода… я полагал, что Киев в лучшем случае… ну, месяц, два. Нет, это еще не все. Немцы могут снова перегруппировать свои силы.
— Сомневаюсь, чтобы русские дали им на это время. Впрочем, что с тобой, Ота? Ты не радуешься, что немцы бегут? — В вопросе звучало искреннее удивление.
Вокроуглицкий посмотрел на Галиржа:
— Скажи, Джони, что ради этой победы сделали мы?
— Наши разведчики…
— Не наши, — прервал Вокроуглицкий. — Это твои люди. Ты их готовил к бою. Твои разведчики творили чудеса, и в этом твоя заслуга.
— Какая там заслуга! Это моя обязанность, обычная и само собой разумеющаяся.
— Пусть так. А я?
— Не кричи!
— Я хотел здесь быть чем-нибудь полезен. В Англии у меня такой возможности уже не было, я надеялся, что здесь… Но ты меня никуда не отпускал!
— Не кричи! — успокаивал его Галирж. — Работа в штабе требовала…
— Стал ли наш отдел ведущим в штабе, как ты хвастался? Что мы для этого сделали?
— К сожалению… — Галирж выпрямился. — Единственный шанс был у нас в Сырце.
В это хмурое утро перед его глазами вставал такой же хмурый вчерашний вечер, когда они находились еще в предместьях Киева.
— Если бы Ирка сдержал слово и дал мне возможность первым получить донесения с передовой, второй батальон был бы спасен благодаря нам. А так… — Он глухо перечислял: — Танкисты, автоматчики, Станек, Рабас, сам полковник… — Эти слова, эти имена, казалось, отдавали горьким привкусом. — …кто угодно. Только мы остались в стороне.
— И это тебе устроил твой приятель? Хороший же у тебя друг!
— Ну нет, — запротестовал Галирж. — Ирка — честный человек, надежный товарищ. В этом виноват, пожалуй, Рабас, его нрав мне известен.
— Но обещал-то тебе Станек, а не Рабас. Сдается мне, что твой честный, порядочный Ирка…
Слова Вокроуглицкого лишь усилили подозрения Галиржа. И тот не выдержал:
— Ты хочешь сказать, что ему дороже Рабас, чем мы?
— Этого я не хотел сказать, — ответил Вокроуглицкий, которому вдруг пришло в голову, что как раз упомянутая честность Станека и могла быть причиной, заставившей его подчиниться неотложному требованию боевой ситуации. А возможность услужить другу отошла на второй план. — Я не хочу делать никаких выводов, — добавил он. — Ты должен сам обо всем разузнать, ты должен знать, как было дело.
— Конечно, я должен знать, — сказал Галирж и задумался: за всем этим может скрываться нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Ведь маневрируют не только во время боевых действий! Маневр фланговый, обходный, ложный — это не только наша профессия, это сама жизнь.
Машина приближалась к Днепру, к району сосредоточения бригады.
Из-за поврежденной дороги пришлось притормозить. Их догнала колонна других штабных машин. Толпы киевлян стояли у домов и обочин дороги. Люди махали руками, кричали, цеплялись за машины, бросали подарки — у кого что было — первым воинам-освободителям, которых они видели.
Галирж машинально помахивал высунутой из кабины рукой и сквозь зубы, белевшие в деланной улыбке, цедил, обращаясь к Оте:
— Здесь речь идет не о сиюминутных заслугах, здесь могут преследоваться далеко идущие цели. Станек — связист, у него все нити в руках. Будь осторожен, Ота! — поучал Галирж, полагая, что Вокроуглицкий одного с ним мнения. — Оклеветать его… я знаю его обидчивость. Ни в коем случае, дружище! Дружбу с ним мы должны при любых обстоятельствах поддерживать и впредь. Тут нельзя пороть горячку. Запомни это!
— Ладно, — сухо сказал Вокроуглицкий.
Ему стало неприятно при мысли о том, что он торопился сюда из Англии только для того, чтобы превратиться в затюканного помощника неудачливого Джони. Перед глазами еще стояли картины битвы за Киев, а воображение рисовало уже новые сражения. Что, если это будет повторяться и он, словно аутсайдер, где-то сбоку припёка, будет лишь нюхать запах пороха?