Отовсюду неслись радостные крики:
— Ура, ребята! Слава вам!
Эти возгласы еще больше раздражали Галиржа. Киевская операция должна была стать его блестящей премьерой. Но, увы, к числу отличившихся в боях за Киев он не относился. Взрывы радости он переносил тяжелее, чем недавние взрывы снарядов и мин.
— Бесспорно, все это так, — сказал он, с трудом заставляя себя быть спокойным, — но для того, чтобы Рабас мог перейти в наступление, нужно было подождать предложений моего отдела.
— Сейчас все представляется по-другому, — объяснял Станек. — Особенно тебе, Джони. Но когда у второго батальона обнажился фланг и немцы вели по нему ожесточенный огонь, ты — будь ты на моем месте — поступил бы так же, как я.
— То есть?
— Не заставил бы Рабаса ждать.
— Это я и хотел услышать! Твое признание!
— Джони! Почему ты не хочешь понять этого?
Галирж думал: «Из-за него, друга, моя военная репутация подмочена…»
— Отвечай же, Джони!
«…Что скажет наша миссия, наше министерство, мой тесть?..»
— Батальон Рабаса… — доносились до него слова Станека.
Галирж одернул себя: «Не забывай, что ты еще не дома. Надо привыкать ко всему, что случается здесь, иначе и дома будет плохо». Он горько усмехнулся:
— Рабасы — твои новые друзья, для них ты готов на все, даже предать нашу старую дружбу.
«Что это? Ревность? — размышлял Станек. — Честолюбие? Конечно, Джони тщательно готовился к киевской операции, бог знает какие надежды с ней связывал. Быть может, именно здесь он хотел добиться наивысшей эффективности своей разведывательной работы? А я его оставил на бобах».
— Но, Джони… — прорвал Станек затянувшееся молчание. Выпитая самогонка, подкрепленная коньяком, начинала действовать. Кровь ударила в голову. Он схватил горсть семечек и принялся с особенным усердием грызть их, но это не помогало. Он с яростью заговорил: — Мы одни из первых пробились к Днепру, а ты цепляешься за пустяки — кто и что!..
— Оставь свои правильные речи, — резко прервал его Галирж и уже ровным тоном продолжал: — Ты прекрасно знаешь, что действия каждого из нас будут предметом особого разбора, а мне, по-твоему, безразлично, если все будут констатировать, что мой отдел сидел сложа руки во время такой грандиозной битвы?
Вокроуглицкий смотрел на небо, в котором, сменяя одна другую, вспыхивали ракеты, и философствовал: стоит военной карьере пошатнуться, как на передний план закономерно выдвигается что-то другое…
— Ага! — не выдержал Станек. — Заслуги! — Выплюнул изо рта шелуху. — Война кончится, наступит длительный мир. Надо обеспечить себе на будущее тепленькое местечко в министерстве!
Галирж не остался в долгу:
— А где я должен работать? На кирпичном заводе? Или на шахте? Где бы ты хотел меня видеть? Нет уж, извини, но мне кажется, что это вы себе готовите будущее, и уже сейчас, здесь. — Укоризненный тон сменило деланное сожаление. — Я к тебе со всей душой, а теперь вижу — мешаю тебе!
— Джони! — воскликнул Станек. — Как ты можешь все так передергивать?
Галирж только что вернулся из штаба. Ему казалось, что там он был лишний, посторонний. Устава он не нарушил, дороги никому не перебежал, и все-таки все скорее понимали Станека и Рабаса, чем его, когда он давал объяснения, почему не смог своевременно предложить меры по оказанию помощи. В штабе все обращались друг к другу по имени — «Карел, Владя, Славек», — а ему и сегодня вежливо говорили «пан капитан», сегодня, когда все так быстро сходились друг с другом.
— Разве я не понимаю, что вы все смотрите на меня, как на незваного, что я для вас по-прежнему чужой?
Станек успокаивал Галиржа:
— Джони, это твои выдумки! Чужой! Незваный! Ты ведь отгораживаешься ото всех. Видишь только свои карты, только себя! А ведь в чем суть дела? Кто исходил кровью, ты или люди Рабаса? Где правда?
Галирж указал пальцем в землю:
— Пока мы здесь, правда всегда на вашей стороне. Здесь… — Он снова указал на землю. — Здесь я никогда не буду прав.
— Посторонись! Посторонись! — раздалось у них за спиной.
Они обернулись. Брезентовые носилки прогибались под неподвижным телом. Надпоручик вспомнил Боржека, и глаза его повлажнели. Тело с наброшенной на лицо накидкой проплыло мимо них.
Оба стояли молча.
Галирж, невольно проводив взглядом носилки, потерял желание дальше препираться. Он сунул руку в нагрудный карман, где лежала записная книжка: с этим делом разберутся в другое время! В другом месте! И по-другому!
Станек заметил движение Галиржа: «Ага! Записная книжка! Реестр грехов! После войны в Праге мне их напомнят». Взорвался: