— Ты уже дома прошел подготовку к суровой службе. Твой отец — не сахар…
— Сам знаешь, неродной. Такой обычно или уж слишком прижимает, или совсем не обращает внимания. А я ведь с детства не выносил никаких указок. И, как назло, меня упекли в лагерь! Теперь здесь тоже сплошные приказы. Черт побери, это бесконечное повиновение…
Махат поинтересовался, как Ота, летчик, попал к «пресмыкающимся». Вокроуглицкий рассказал.
— Наши дома думают, — горько рассмеялся он, — что я по-прежнему парю над землей.
— А мои думают, что я уже в земле, — сказал Махат и спросил, нравится ли тут ему. Затронул больное место Оты.
— И не спрашивай, дружище! Бывало, стоило мне взлететь — и я хозяин своей судьбы. Там, в воздухе, все зависело только от тебя самого. Ах, как бы я хотел вернуться в свой авиаполк!
Махат, взяв его за локоть, стал взволнованно говорить, что у них это же недавно хотел сделать один солдат — стать опять автоматчиком, чтоб участвовать в боях;. Вокроуглицкий знал, что связисты, как и разведчики, должны избегать столкновений с противником.
— Этот парень, — продолжал Махат, — прямо заявил о своем недовольстве: «Возимся, словно кроты под землей, разве это война». И, знаешь, эта фраза стоила ему жизни.
— Брось! — Вокроуглицкий даже остановился.
Махат подробно описал ему, как Станек послал на линию измученного Боржека.
— Сам посуди, Ота, разве это гуманно — гнать человека в третий раз на линию, и даже нисколько передохнуть ему не дал.
Вокроуглицкий двинулся дальше. Народу прибывало. Одни танцевали, другие отдыхали, лежа на земле, и пробираться приходилось с большим трудом.
— Всякая война не гуманна, Здена, — сказал задумчиво Вокроуглицкий.
— Знаю. Но ребятам кажется, что офицер мстил связисту за то, что тот хотел податься назад к автоматчикам.
— Мстил? — Вокроуглицкий покачал головой. — Надпоручик Станек? Этого не может быть, Здена!
Сомнения Вокроуглицкого только раззадоривали Махата:
— Как видишь, может быть. Всегда заботливый — и вдруг такая жестокость.
Вокроуглицкий вспомнил, как обошелся Станек с Джони: плюнул на обещание и, словно на железнодорожном разъезде, перевел стрелку в другую сторону, и они сразу очутились в тупике. Но тысяча солдат Рабаса?! Для них-то это обернулось помощью в самый, черт побери, нужный момент!
— Все, Здена, зависит от обстоятельств.
Махат крепко держал Вокроуглицкого за локоть и пытался вытянуть из него побольше новостей:
— Слушай, Ота, тут у нас поговаривали, будто бы в Англии некоторые офицеры, прямо как звери, цеплялись из-за каждого пустяка к солдатам.
— Были и такие.
Кто-то затянул под гармошку:
Куплю себе я вороных коней…— Ну, а солдаты? — кричал Махат. — Терпели?
Голоса подхватили:
Когда пойду на воинскую службу…— Не терпели. Писали протест за протестом, вплоть до президента. Требовали отстранения таких командиров, иначе они откажутся повиноваться.
— Черт возьми, «откажутся повиноваться», — изумлялся Махат. — Ведь это же почти бунт. И чем кончилось, Ота? Наказали их за это?
Вокроуглицкий негромко ответил:
— Никого даже пальцем не тронули.
От тайной любви я страдаю, Ни сна, ни покоя не знаю…Махат вздрогнул как от удара:
— А почему мы должны молчать, если за жестокость Станека наш товарищ заплатил жизнью?
Вокроуглицкий притянул его к себе:
— Что ты, Здена! И не думай сравнивать! Жестокость во время боя может быть оправдана, мы позавчера испытали это на себе — от Станека.
— И вы тоже, Ота?
Вокроуглицкий не успел ответить. Пронзительно заиграли трубы сигнал тревоги. Все всполошились.
Командиры кричали: «По местам! Заводи!»
Махат бежал к своим, Вокроуглицкий — к Галиржу.
Приказ гласил: приготовиться к маршу! В ноль-ноль часов бригада выступит в направлении Софийской Борщаговки.
С гулом, лязгом, скрипом бригада, потушив огни, двигалась в неизвестность. Шестьдесят орудий, двадцать танков, более двухсот автомашин разного типа — бронированных, легковых, грузовых, санитарных, крупнокалиберные зенитные установки, триста пятьдесят повозок — вся эта колонна, словно гигантский червь, расчлененный на неравные доли, медленно двигалась на запад, навстречу противнику.
И вместе с колонной плыли в сумраке солдатские думы:
НА РОЖДЕСТВО ДОМА!
9
Блага окунул в ведро грязную тряпку.
— Это ж питьевая вода! — ахнул Зап.
Но было уже поздно: с тряпки в ведро закапала грязь.