Яна оттолкнула его:
— Нет! Как раз из-за этого за мной следят!
— По какому праву?
— Они не хотят, чтобы я любила тебя, а ты — меня.
— Может быть, мне взять у них разрешение?
Яна спросила вдруг:
— Тебе обязательно надо было посылать на «Андромеду» именно Боржека?
— Обязательно.
— Но ведь он был очень изнурен.
— А кто из нас в те дни но выкладывался до конца?
— И все-таки он больше устал, чем другие связисты.
— Это упрек с твоей стороны или со стороны «других связистов»?
— Не с моей.
— Тогда все ясно. Ребята ревнуют тебя ко мне и поэтому ставят мне в вину Боржека.
Станек и сам из-за гибели Боржека лишился покоя. Хотя он и знал, почему так поступил — это в самом деле помогло быстрому восстановлению связи с «Андромедой», — но все-таки винил себя.
— Кто же эти связисты? Назови!
Яна погладила его по руке.
— Кому ты больше всего нравишься? Скажи! Я растолкую этому негодяю…
Она представила себе, как он придет на пункт связи и в запальчивости наговорит много грубого, резкого или поступит опрометчиво, как в свое время с капитаном Галиржем. У того до сих пор, когда он вызывает Станека, голос строгий, официальный. Если она выдаст Станеку имя Махата, он непременно исполнит свою угрозу, а в результате наказанным будет не Махат, а Иржи.
Робко, едва касаясь, она гладила его по руке. Станек отдернул руку:
— Ну что? Узнаю я наконец?
— Я сама толком не знаю, кто об этом говорит. Может, никто и не говорит, просто настроение такое…
Настроение? Станек это ощутил уже на себе: его ребята, обслуживающие основной пункт связи, относятся к нему не как прежде. Он был даже рад, что в последнее время бригада без передышки меняла позиции и он успевал говорить с ними только о самом необходимом по службе. Но сейчас бригада уже давно стоит на одном месте, а он предпочитает подольше задерживаться у других связистов, разбросанных по всем подразделениям, а к этим еще ни разу не заглянул на огонек. Они всегда любили посидеть и поговорить с ним. Обрадуются ли они ему теперь?
— Изнуренный Боржек! Больше всех! Разве снаряд знал, кто из нас троих больше всего изнурен? С таким же успехом он мог попасть в Калаша или в меня! — Ему хотелось поскорее успокоить Яну. — Я командир, и я отдаю приказы. И отвечаю за них. Но не перед рядовым составом! — Он повысил голос — Я отдаю приказы не потому, что мне так хочется. К этому вынуждает меня война, фронт, а я, слава богу, язык фронта уже немного понимаю!
Станек говорил решительно, уверенно, но его уверенность вызывала в Яне противоречивые чувства.
— Дошло до тебя?! — спросил он.
Видел сам: не дошло! Вздохнул: о, прелести командирской жизни! В Киеве теряю Боржека, после Киева — старого друга, Галиржа, теперь у меня отнимают девушку и еще хотят оклеветать. Да, если бы на фронте человеку угрожали только снаряды!
— Идет война! А я — мужчина. Бесчувственный, жестокий. Когда в этом есть необходимость, ничего не поделаешь — бесчувственный, жестокий.
Она испугалась. Он ни перед кем оправдываться не станет, а отец сказал: еще капля — и чаша переполнится.
— Ну что? — Станек обхватил Яну обеими руками за талию. — Что теперь тебя страшит?
Она судорожно вцепилась пальцами в его плечо, прижалась к нему, чтобы быть ближе в эту минуту, когда скажет ему о своем решении:
— Отправь меня к тому же капитану Рабасу, хотя бы на время… — Она с отчаянием обнимала его, и только это давало ей силы досказать начатое: — Если мы не будем так часто встречаться… — вспомнила Махата, — ребят это не будет так будоражить, — закончила словами отца.
— Все будет наоборот! Мое свободное время — полностью твое! А твое — мое!
Пальцы, вцепившиеся в его плечо, ослабли, Яна медленно опустила руки. Молчала. Он почувствовал себя задетым, не услыхав от нее того, что ждал. Закурил и уставился перед собой. Вдалеке увидел солдат. Они несли котлы с обедом. Полдень. Самое лучшее время суток. Затишье. В котелках, словно пестики в ступах, позвякивают ложки.
Ему стало досадно, что так глупо проходит это прекрасное и короткое время. Кровь волнами ударяла ему в голову:
— Я дурак! У меня в ушах беспрестанно твой голос на «Андромеде», твой страх за меня. Я ощущаю на лице твои горячие поцелуи в Киеве. Ты была там такой счастливой, а сейчас… словно ты хочешь обо всем забыть! Или все это было притворство?
Она отвернулась. Взгляд ее остановился на одинокой яблоньке, росшей в углу двора. «Я тоже принадлежу этой мертвой деревне. Должна принадлежать, — подумала она. — Жизнь, счастье, цветы, улыбки — все это не для меня, не здесь, не на фронте».