Вокроуглицкий миновал комнату, где сидели связисты разведотдела, и уже взялся было за ручку следующей двери… И тут его внезапно охватило чувство, которое он испытывал, когда самолет вдруг проваливался в воздушную яму. Он весь напружинился, словно ситуация была столь же опасной. Сдаваться? Это не в его духе. Предупредить аварию. Набрать высоту, пусть ревут моторы, пусть вибрируют крылья! Прорваться сквозь бурю!
Но с чего начать?
Медленно открыв дверь, он устало вошел в комнату капитана.
Тот повернулся к нему и с укоризной произнес:
— Что дал твой зондаж, Ота? Не слишком ли он запоздал?
— Я привык на крыльях… — ответил Вокроуглицкий. — Мне были подвластны любые расстояния. Но здесь?! По такой грязи… Мои ноги как стопудовые гири. — И он рухнул на стул.
Галирж беспокойно оглянулся на дверь.
— Ты кого-нибудь ждешь, Джони?
— Возвращения наших с задания. — Галирж посмотрел на часы. — Они должны были вернуться пятнадцать минут назад.
— По такой грязище и на сто минут опоздаешь. Будь снисходителен к ребятам, Джони. — «И ко мне», — пожелал он мысленно.
— Что ты вдруг стал так заботиться о солдатах?
— Я еще в Англии был таким, Джони.
«И здесь, увы, тоже, — подумал Вокроуглицкий о Махате. Вытащил пачку сигарет. Чувствовал, что теряет присутствие духа. — И чего меня понесло в район сбора! Зачем я пил столько коньяку! И потом умничал перед этим болваном». Он погасил о донышко гильзы едва начатую сигарету, взял зажигалку Галиржа, щелкнул раз, второй, третий. Безуспешно. Двумя пальцами вытащил из мешочка для зажигалки новый кремень.
— Джони, — начал он, почувствовав, что к нему снова возвращается равновесие. — Я принес тебе сенсационные новости.
Галирж движением руки остановил его, напряженно прислушался к звукам в соседней комнате. Телефонные звонки, монотонное бормотание связистов, дробь морзянки. Никакого галдежа, который всегда сопровождает возвращающихся с задания разведчиков. Уже двадцать две минуты опоздания. Галирж приложил часы к уху. Шли. Но он все-таки покрутил пальцами головку завода.
Вокроуглицкий продолжал:
— Кажется, Станек не будет больше заводить тебя в тупики, ему самому придется свернуть в сторону. Его телефонисты настроены против пот.
— Это невозможно! — резко возразил Галирж. — Ирка — один из самых любимых командиров. Ты наивен, Ота, ты заблуждаешься.
— Не веришь? Я не утверждаю, что это уже произошло, но посуди сам, Джони. — Вокроуглицкий следил за выражением лица Галиряна, рассказывая ему о том, как Станек взял с собой на задание обессиленного солдата и назад его уже не привел. — Телефонисты не в состоянии этого забыть. Мне даже страшно представить, какие выводы они могут сделать.
Галирж побледнел.
Вокроуглицкий заметил это:
— Я думал, Джони, тебя обрадует моя весть.
Галирж отпрянул от летчика:
— Я, разумеется, хотел бы всю войну быть уверенным в том, что Станек вспомнит прежде всего обо мне при распределении связи. Но тебе не приходит в голову, что я тоже посылаю людей на смерть?
Вокроуглицкий хотел произнести что-то утешительное, но язык его одеревенел. Галирж продолжал:
— Я ведь послал на смерть больше солдат, чем Станек, и пока мы воюем с немцами, я все время вынужден буду это делать. И, по-твоему, я должен согласиться с тем, чтобы вместо меня рядовой состав решал, кого и куда посылать? А нас, командиров, солдаты будут привлекать за погибших к ответственности? Так? — Галирж вытер вспотевший лоб. — О Станеке мы составили мнение. Но такие разговоры я решительно отвергаю! Он имеет право так же, как и я, выбирать для задания любого солдата, которого он сочтет наиболее подходящим. — Галирж думал о четырех своих разведчиках, которых он послал на задание и которые все еще не возвращались. — У Станека, безусловно, были какие-то соображения, когда он брал с собой того солдата. Я тоже знаю, кого на какое задание послать и почему.