Тишина разорвалась орудийными залпами. Станек бросился к окну. Вдали, там, где рвались снаряды, над землей поднимались клочковатые зарницы.
Станек был уже весь захвачен разгоравшимся боем: артиллерийский огонь грозил уничтожить его телефонные линии, быть может, не только грозил, но и…
Он подбежал к коммутатору, чтобы составить хотя бы приблизительное представление о масштабах атаки противника. С первым и танковым батальонами связь была. Оба сообщили, что на их участках все спокойно. Второй батальон не отзывался. Вот где! Батальон Рабаса в глубине «картины», нарисованной самим Рабасом. Где-то там снаряды повредили кабель. Не везет Карелу! Он опять без связи, как в Киеве.
Послышался зуммер коммутатора. Станек снял трубку. Говорил Галирж:
— Ирка? Как хорошо, что я попал на тебя.
— Что ты хочешь?
— Я не могу соединиться с «Кармен». Мне необходимо…
— Знаю.
— Это будет нелегкое дело, — сказал торопливо Галирж.
Станек прервал его:
— О моих делах не беспокойся!
— Я беспокоюсь о своих! — Галирж крикнул так, что в трубке что-то треснуло. — Ты должен послать на линию самого надежного…
— Я знаю, что я должен. Ты получишь связь, пусть для этого мне придется идти самому. Все.
— Погоди…
— Все! — Станек бросил трубку.
Галирж нерешительно опустил трубку. «Ну и лезь в пекло, бешеный! В той долине погибли два моих человека — а связистам ничуть не безопаснее, чем разведчикам. Противник, проникая на чужую территорию, бывает, специально перерезает кабель, потом ждет в засаде тех, кто направляется устранять повреждение. — Он отчаянно крутил ручку аппарата. — Занято! Это ужасно! Если со Станеком что-нибудь случится, скажут, что я его не предупредил».
Он услышал вдруг испуганный голос:
— Джони, почему же ты не сказал ему, что в долине немцы?
— Он бросил трубку! Не дал мне договорить. Все время занято!
Он снова и снова пытался связаться с пунктом связи. Когда ему наконец удалось дозвониться, Яна ответила, что Станек ушел к связистам.
— Соедините меня.
— Там нет телефона. Но пан надпоручик вернется. Он оставил полушубок…
— Как только вернется, пусть позвонит мне! Это очень-очень важно! Не забудьте!
Станек стремительно вошел в помещение связистов. Калаш скомандовал «смирно». Ребята поспешно набрасывали на себя невысохшее обмундирование, наматывали портянки, натягивали сапоги, которые еще сохраняли немного тепла от печки, и строились в шеренгу. Зрелище было мало привлекательным. Кто-то держал в руке гимнастерку, кто-то — одна нога в сапоге, вторая босая — стоял, скособочившись, Зап неуклюже надевал высохшую рубашку, словно тонущий махая руками.
— Быстро привести себя в порядок, — приказал Станек.
Он стоял и наблюдал за солдатами. Заметив на столе вырванный из блокнота лист бумаги, протянул к нему руку. Взоры солдат остановились на командире. Он перевернул лист. Тот был чистым и с обратной стороны. Станек опять положил его на стол, но что ребята следят за ним, заметил. Почему они так на меня смотрят? Станека душил воротник гимнастерки. Офицерские ремни сжимали грудь. Он обратил внимание на одного солдата. Все торопливо приводили себя в порядок, а этот стоял уже одетый по всей форме, ушанка надвинута на лоб. Махат!
Станек знал, что именно Махат тянул линию связи к «Кармен». Надпоручик спросил:
— Где вы тянули линию «Кармен»?
Вторая волна взрывов начала сотрясать домик, словно птичье гнездо, прилепившееся под крышей. Сквозь щели рассохшегося потолка с чердака посыпались клочья сена. Чутье подсказывало Махату, что творится снаружи и что собирается предпринять Станек. «Пошлет меня туда! Пошлет меня, даже если это, положим, безнадежное дело, именно поэтому меня и пошлет, нарочно, он-то знает, ради кого я сюда возвратился».
— Я тянул вдоль шоссе. Потом дошел до перекрестка. — Из-за волнения — ему не хотелось снова идти на линию — он не был уверен в правильности своих данных. — За перекрестком я тянул вдоль ручья, иногда через ручей…
— Сразу за перекрестком вы пошли по ручью?
— Нет, — поправился Махат. — Сначала через кусты терновника, в нескольких метрах от проселочной дороги.
— Направо или налево от дороги?
У Махата раскалывалась голова. Когда он тянул линию, там была тишина. Но что там теперь? Белевший на столе лист бумаги, на котором Калаш должен был писать родителям Боржека о последних минутах их сына, притягивал его взор и одновременно пугал. От страшного предчувствия, что вот теперь он, как тогда Боржек, пойдет искать повреждение линии и что его может постичь такая же судьба, Махат приходил в еще большее смятение.