— Я тебе помогу.
Махат понял: «Как и Боржеку». Он не сводил испуганного взгляда с рук Калаша. Потом услышал голос Станека:
— Тяжелая рана, Калаш?
— Никакой раны. Оставьте меня. Со мной ничего не случилось.
Неимоверным усилием он заставил себя приподняться и, никем не поддерживаемый, встал.
Цепочка из пяти человек брела по воде. У Леоша иссякали последние силы, он уже не мог тащить всего, что было на нем навешено. Тайком от Станека он снимал с ремня ручные гранаты и незаметно бросал их в грязь.
— Не могу, больше не могу, — выдыхал он чуть слышно, словно извиняясь.
Млынаржик оглянулся, дал несколько очередей в сторону немцев и догнал Махата. У Махата стекала с рукавов вода, бежала по пальцам. Он чувствовал, что с правого рукава текло что-то теплое.
— Млынарж, кажется, меня все-таки зацепило.
Млынаржик дотронулся до его руки:
— Кровь…
Махат быстро сказал:
— Молчи, это пустяки. Хуже, что я где-то посеял автомат…
Леош украдкой стаскивал с себя тяжелый автомат. Он еще колебался, бросить его или нет: «Какой ужас: когда я не должен был стрелять, я стрелял, а теперь, когда мне надо стрелять, у меня уже нет сил». Он держал автомат за ремень, медленно опуская его к воде.
Махат заметил это. Он выхватил у Леоша автомат, крикнул:
— Бегите!
Потом повернулся и, направив автомат туда, откуда немцы вели огонь, давил на спусковой крючок до тех пор, пока не расстрелял весь диск.
16
Сюда, на основной пункт связи, слетались голоса со всех командных пунктов бригады. Приказы, просьбы, проклятия! Беспрерывно щелкали клавиши, выскакивали штекеры, пульт коммутатора от напряжения вибрировал и дребезжал.
После артподготовки Рабас перешел в наступление с юга. Красноармейцы, поддерживаемые танковой ротой капитана Федорова, ударили с севера. Они отрезали немцам, вырвавшимся ночью в долину, путь к отступлению.
Группа Станека молчала. С той минуты, когда Яна услышала в трубке тревожный вопрос Рабаса: «Как же ты вырвешься?», никаких сведений о Станеке не было.
Вошел Шульц:
— Иди отдохни, Яна.
Она не хотела уходить от аппарата, но Панушка строго приказал ей это сделать.
Яна умоляюще посмотрела на Шульца:
— Если отзовутся…
— Конечно, конечно, — пообещал тот, — я тут же тебе сообщу.
Она поднялась в свою комнату. Не зажигая коптилки, не раздеваясь, прилегла на постель. Сна не было. Яна лежала, судорожно прижав руки к губам. В ночи грохотали взрывы. Через незатемненное окно комната ярко освещалась вспышками. Она встала, распахнула окно и, высунувшись как можно дальше, окунулась в ночь. «Так я ближе к тебе. Если нам нельзя быть вместе под одной крышей, то, по крайней мере, мы с тобой под одним небом». Ветер ласкал ее лоб и щеки своей влажной холодной ладонью.
Шульц с трубкой в руке выпрямился:
— Да, такой приказ есть. Немедленно звонить вам. — Он, прикрыв трубку рукой и повернувшись к Панушке, тихо произнес: — Майор Давид. — Заглянул в журнал донесений. — Никак нет. Пока ничего. В последний раз выходили на связь в двадцать тридцать.
Панушка тяжело вздохнул.
— Да, — тихо сказал Шульц, — три с половиной часа от них нет никаких известий.
Ротный, словно загипнотизированный, смотрел на металлический корпус коммутатора. Шульц то растягивал, то отпускал часовую пружинку, которая издавала свистящий звук.
— Да перестань ты! — крикнул Панушка. И вдруг потребовал: — Дай «Кармен». — Взял трубку. Поговорил. Затем повернулся к Шульцу: — Во втором батальоне их нет.
— Это значит… — поднял голову Шульц.
— Не болтай!
Панушка засновал по комнате, но та же мысль, что и у Шульца, не покидала его.
— Что еще мы могли бы предпринять, пан ротный?
— Ничего. Ждать.
— Не надо терять надежды, — сказал Шульц.
— Когда говорят о надежде…
Панушка остановился. Свет от низко стоявшей лампы исказил черты его лица. Трясущийся подбородок казался безобразно огромным.
— Да… надежда… от этого разит карболкой… даже известью… разумеется, бывают исключения, — проговорил Шульц.
— Не надо каркать — еще беду накличешь. Правда, странно, что они не подают голоса.
— Откровенно говоря, пан ротный, это очень странно. Ведь обычно звонят то и дело. Я был уверен, что сегодня будут звонить чаще.
— Почему чаще?
— Ну… я полагаю, что пан надпоручик наверняка звонил бы чаще, позволяй ему хоть немного обстоятельства. — Осмелевший Шульц воздел глаза кверху, к комнатке Яны. Напряженная ситуация располагала к большей взаимности. — А вы, пан ротный, против, что ли?