— Болит? — участливо спросил Млынаржик.
— Ран без боли не бывает, — проворчал Махат и снова пошел, чтобы не потерять Яну из виду.
— Первый день всегда тяжело, но уже завтра…
Слова товарища доносились до Махата откуда-то издалека. С самого детства он должен был вымаливать любовь, как подачку. Все были несправедливы к нему, никто не пригрел его. Он посмотрел на небо: «Ничего лучшего у моей звезды для меня не нашлось. — Его взгляд остановился на одной. — Вот эта моя. Ко мне доходит сквозь толщу пустоты только ее мерцание. Сама давно уже погасла».
Млынаржик ощутил на своей щеке горячее дыхание Махата:
— Того ждала Яна. А я к кому возвращаюсь?
— По крайней мере, тебе теперь все известно и выкинь ее из головы.
Махат всматривался в темноту, пока снова не обнаружил в ней Яну.
— Откуда ты знаешь, что будет дальше!
Млынаржик понял, что упорство Махата не сломлено.
Такой не остановится ни перед чем. Он будет добиваться своего любой ценой. Млынаржику было страшно за него; он сказал, не щадя Махата:
— Что будет, не знаю. Но знаю, что есть. Сегодня Яна приняла окончательное решение.
— Она — возможно! Но не он! — выпалил Махат с каким-то злорадством. — Началось, и страшно началось. Он будет водить ее к себе на ночь, пока не пресытится, а потом вышвырнет, как тех, что были у него раньше.
Махат цеплялся за любую надежду, но эта представлялась ему наиболее реальной: Станек покинет Яну, и Махат будет рядом с ней. Он получит ее жестоко наказанной. Она будет ему благодарна, если он пойдет с ней под венец, всю жизнь будет благодарна.
Силуэт девушки исчез в темноте. Махат напрягал зрение и все быстрее увлекал за собой Млынаржика:
— Пойдем, Млынарж.
Он не хотел, чтобы Яна шла ночью одна, без провожатых. Тревожно искал ее тень. Земля шаталась у него под ногами. Била лихорадка. Кипела злоба. Охватывали жалость и отчаяние. У него вырвалось:
— Сделал из нее девку.
— Ты несправедлив к нему, Здена. А к ней — еще больше. Они любят друг друга. — Млынаржик уже не щадил Махата. — Чего же ты хочешь? Что плохого в том, что они любят друг друга? Я тоже…
— Перестань! — крикнул Махат, не выдержав правды, в которой он так долго не признавался сам себе.
— Я тоже со своей женой уже до свадьбы… Это было для нас самое прекрасное время. А теперь это прекрасное время наступило для них.
— Перестань, говорю! — исступленно крикнул Махат.
Он гнался за Яниной тенью по грязи, по лужам. Яростно топтал коваными ботинками эти зеркальные островки, разбивал их на кусочки. «Разбить! Все разбить! И эту мою потухшую звезду…»
17
Несколько голов поднялись над соломенными тюфяками: в дверях стоял Махат. Шинель наброшена на плечи, рукав куртки разрезан; рука в свежих бинтах, на перевязи, белела, словно кусок известки.
Тяжело дыша, Махат прислонился к дверному косяку. Никого и ничего из того, что было вокруг, он не видел. Перед глазами стояло совсем иное.
На него были устремлены сочувственные взгляды:
— Ну, как рука?
— Оставьте его, ребята! Ему надо поспать, — сказал Млынаржик. — Проходи, Здена.
Он подвел Махата, будто слепого, к тюфяку, снял у него с плеч шинель. Махат опустился сначала на колени, потом медленно, придерживая здоровой рукой раненую, перевернулся на спину и, как только Млынаржик подсунул ему под голову скатанную шинель, моментально уснул.
Все прислушивались к его прерывистому дыханию, выспрашивали Млынаржика:
— Как дела у него? Что говорит доктор?
— Оставьте нас обоих в покое! — рявкнул Млынаржик. — Или вы думаете, что я двужильный? — Он улегся рядом с Махатом и, прежде чем заснуть, бросил в тишину: — Неизвестно, чем все это кончится. Рану не удалось зашить. И у него высокая температура.
— Я дам ему аспирин… — вызвался Блага.
— Он уже принимал. Он страх сколько всего напринимал. Ему уже достаточно.
Все затихли. Уснули. Бодрствовала только незагашенная коптилка.
Махат проснулся от собственного крика. Отекшая рука нестерпимо ныла, все тело отяжелело, во рту металлический привкус. «Эти двое пойдут дальше, вперед, а мне валяться по вонючим госпиталям». Он представил себе больничную палату, вплотную друг к другу железные кровати с жесткими матрацами и на одной из них — он. «А на каких перинах будет нежиться Станек?!» Он застонал.
В тот же миг около него на корточках присел Цельнер:
— Что-нибудь надо, Здена?
«Злорадствуют, шкурники. Или они в самом деле любят меня?..»
— Пить.
Фляга звякнула о его зубы. «Знаю, любят меня. Вероятно, потому, что я, как и они, отвергнут Яной». Он успокоился и уснул…