Все давно уже были на ногах: после утренней зарядки завтракали.
Махат то просыпался, то снова засыпал. Окончательно пробудился он от легких ударов по укрывавшему его войлочному одеялу. Какой-то солдат, склонившись, сыпал ему на колени пачки сигарет и торжественным тоном повествовал о том, как Станек выпросил для Махата у майора Давида самый лучший сорт, который получают лишь офицеры.
Махат резким толчком сбросил пачки на пол:
— Не хочу! От него ничего не хочу! Собери все и швырни ему в морду!
Связисты принялись поднимать разбросанные сигареты, — с явной неохотой возвращая их Махату. Посыльный тоже отказывался принять их обратно:
— Не могу же я принести все обратно.
— А это что? — Цельнер поднял вверх консервную банку, лежавшую на тюфяке рядом с Махатом.
— Английский компот для раненого.
— Апельсины в сахаре?! — причмокнул Цельнер. — Бери, Здена! Пусть друзья тоже немного полакомятся…
— Нет! Нет! Отдайте все назад, ребята! — Махат повернулся к посыльному: — Передай Станеку, пусть жрет сам!
У всех захватило дух. Ну и дурак же, этот Здена! Что за характер у парня!
Посыльный наклонился к Махату:
— Погоди, ты же всего не знаешь. Ты должен взять подарки Старика. Иначе ты потеряешь больше, чем сигареты и компоты. Я видел на столе у майора рапорт Старика в штаб. Получишь нашивку за ранение. А знаешь, что там еще было? Он представил тебя к награде за храбрость. Точно, — обернулся посыльный к телефонистам, — получит медаль «За храбрость». За то, что, несмотря на ранение, вел огонь по немцам, прикрывая отход товарищей.
Кровь бросилась Махату в лицо. «Медаль „За храбрость“! Такая награда красноречивее всяких слов. Там, на родине, всякий поймет, что он не трусил на фронте. А отчим? Небось, его отпрыск не заслужил такого отличия в борьбе с оккупантами, да и сам он, пожалуй, тоже. Я вернусь другим, совсем не похожим на прежнего. Мама расплачется от радости…»
— Вот видишь, Здена, — упрекнул Млынаржик. — Старик о тебе помнит…
«Награда, возвращение, родина. Я бы еще мог… Не могу! Ревность, зависть, злоба, да, безусловно, это так, но все равно я прав».
— Я не позволю заткнуть себе рот апельсином и даже металлическим кругляком!
— Это твое последнее слово? — заикаясь, спросил посыльный.
Махат опустил голову на скатку и закрыл глаза. Молчал, не двигался. Только вздрагивали веки.
— Ты соображаешь, что ты делаешь? — накинулся на него Млынаржик. — Опомнись, ради бога!
Махат хорошо представлял себе последствия своего отказа, сознавал всю серьезность своего положения: он надолго выбыл из строя, выбыл отовсюду.
— Я уже давно опомнился. От Станека не хочу ничего! — И бросил посыльному: — Проваливай!
Солдат в тягостной тишине сгреб сигареты, консервные банки и вышел.
Махат и раньше «выкидывал номера», неприятно поражавшие связистов, но этот поступок всех испугал. Слыханное ли дело, чтобы солдат отказывался от награды?! Такого еще никогда не бывало. Добром это не кончится. Если раньше все нападки по адресу Станека, которые позволял себе Махат, да и Цельнер с Благой, оставались только «достоянием» их подразделения, то теперь все дойдет до начальства, до высшего начальства.
Махат кивком головы показал на раненую руку, лежавшую рядом с ним на тюфяке, словно посторонний предмет:
— Я уже заработал благодаря ему порцию металла.
На бинтах, ослепительная белизна которых резала глаза возбужденных связистов, сгрудившихся вокруг Махата, проступала алая кровь.
Майор бросил беглый взгляд на полку, где лежали сигареты и банки компота, которые Станек выпросил у него для раненого Махата. Странно: на столе — представление солдата к награде, а здесь — доказательство, что солдат все, что от Станека, отвергает.
— О вашем представлении позже. Где вы были вчера во время атаки немцев, пан надпоручик?
«Почему он спрашивает об этом? Ведь он же хорошо знает, где я был».
— Восстанавливал связь с «Кармен».
— Это все? Больше вы ничего не желаете добавить?
Станеку было жарко в полушубке, туго стянутом офицерским ремнем.
— Не желаете, — констатировал майор. — А вы представляли себе, куда вы шли вчера со своими людьми?
— По уже проложенной линии, пан майор!
Давид резко поднялся:
— Карту!
Станек потянул из планшета карту, вслед за ней показался лист нотной бумаги. Станек быстро сунул его назад в планшет.
«Так, так. Вот у него какая карта. Ноты, — подумал майор. — На кого ни глянешь, никто до войны не думал быть солдатом. Рабас собирался быть художником, я — архитектором. Сколько же тут неосуществленных замыслов! Но зато здесь рождаются новые мечты. Я мечтал строить мосты, туннели, стеклянные дворцы — и, в конце концов, я не так уж уклоняюсь в сторону. Ведь армия — это тоже грандиозное сооружение. Однако у этого молодого человека, сдается мне, юношеская мечта разгорается сильнее и сильнее».