Она напомнила Яне про Соколове. Под пулями и снарядами Павла с Яной ползли по льду, помогая раненым. Они ведь рисковали жизнью даже ради смертельно раненных.
Эмча ухватилась за возникшее вдруг предположение: Яна готова защищать только одного человека, даже если он не прав, — Станека.
— Я знаю, кто был тот солдат! — произнесла она.
— Нет, не Иржи! — горячо воскликнула Яна.
«Это сделал не Станек, — с ужасом поняла Эмча, — значит, Йоза. Он! Вот почему он избегает меня после Киева. С тех пор, как нет Боржека, я словно и брата лишилась».
Воцарившуюся тягостную тишину нарушало лишь равномерное тиканье будильника на полке.
Эмча потянулась к мягкой белоснежной марле. Отдернула руки. Стерильный бинт для перевязок. Боржек не дождался бинта на свою рану. Получил вторую — и, возможно, именно она была смертельной. «Йоза! Как ты мог?»
«Вероятно, я ничем не помогу Эмче, если выясню все точно. Калашу — тоже. Но это лишь два человека. А другие? Их больше, и они должны знать все», — подумала Павла. Она направилась к врачу.
Павла с врачом рассматривали боевую карту Киева. Еще раз проверяли размещение сестер и врачей в тот момент, когда у батальона Рабаса был оголен левый фланг. Там тогда было больше всего работы, туда все стягивались… Нашли место, где пролегала линия связи с «Андромедой». Но от нее медпункт был далеко.
Врач вынул из дела справку об убитом.
— Ничего чрезвычайного. Случай абсолютно бесспорный, — и прочел: — Взрывом снаряда оторвана половина лица — вены вскрыты. Смертельное ранение.
— Других ран не было?
— Да. Позже, еще одна рана. Прямое попадание в сердце. Но смерть наступила раньше, после первого ранения. — Он сунул справку в папку, захлопнул ее. — Теперь я вспомнил: доктор Эмлер говорил, что парню повезло — долго не мучился.
— Солдату всегда везет, — грустно улыбнулась Павла. — Если ранен легко — повезло, что не тяжело; если ранение тяжелое — хорошо, что не смертельное; если солдат убит, то, как сказал доктор Эмлер, повезло, что недолго мучился.
Павла вернулась к Эмче и Яне:
— Выстрел Йозы был уже ни к чему.
Эмча не могла держать раскалывавшуюся голову. Подперла ее ладонями. Слабым голосом проговорила:
— Все-таки, зачем Йоза… зачем?
Павла сказала, утешая:
— Умирающего человека нельзя оставить: он не должен покидать мир один. Такого нужно взять за руку, проводить его — ты же знаешь. Но ни Станек, ни Йоза не могли этого сделать. А если бы Боржек умер в руках у фашистов… ты видела, что они творят. Я это видела уже под Мадридом.
Эмча смотрела на Павлу, глаза ее были влажны.
— Мы дрожим над каждой искоркой жизни, тлеющей в человеке, — сказала Павла. — Я знаю, тебе тяжко, ты любила его. Но и Йоза поступил так потому, что любил его. И не он убил Боржека, а немцы.
Влажные глаза по-прежнему были устремлены на Павлу:
— Сколько у нас с Боржеком было счастливых минут! Правда, урывками…
— Урывками, да? Знаешь, Эмча, что говорит герой «Белых ночей» Достоевского? «Боже мой! Целое мгновенье счастья! Да разве этого мало, даже на всю жизнь?»
В Павле оживало пережитое в Мадриде, Сьерра Гвадарраме, погибший возлюбленный, оживали редкие минуты счастливых встреч со Станеком.
Слезы текли по лицу Эмчи.
— Прощаешь Йозу?
Яна долго смотрела на Эмчу, улыбаясь, словно хотела перенести эту примирительную улыбку со своих губ на губы Эмчи. Только спустя минуту Яна услышала:
— Я уже простила его.
Весть о том, что брожение среди телефонистов начинает волновать уже не только Станека, но и самого начальника связи Давида, вползла в их комнату, словно что-то одушевленное.
— Я никогда не был против нашего Старика, — сказал Шульц. — Суровый, безжалостный… Да вы забыли, как он заботится о нас? Притащимся на новое место — он сразу же беспокоится, чтобы нам не выделили какие-нибудь лачуги, где продувает и подтекает.
Махат блуждал по комнате мутными глазами. Он не знал, что теперь хуже: то, что говорят ребята, или то, что Цельнер и Блага молчат.
— Опять какая-нибудь паршивая линия порвется, — раздраженно начал он, — надпоручик прикажет, и ты пойдешь в этот ад. Но, учти, не каждого ранит только в руку.
— И здесь так же было, — не слушая Махата, вспоминал Зап. — Уже темнело, штабисты давно в тепле, а он по грязи и слякоти обошел с квартирьером все хаты, пока нас как следует не разместил.
Махат не унимался:
— Сперва Боржек, потом я, теперь пусть готовится кто-то из вас.
— А еще он помогал нам подпереть потолок балкой, — продолжал свое Шульц.