— Какое оправдание, по-вашему, у Калаша?
— Человеческое, пан майор. — И Станек рассказал, что Калаш только что признался ему, как он выстрелил в сердце смертельно раненного Боржека, жениха своей сестры Эмчи. — Признался, что из-за нее он утаил это и от меня.
Давид взвешивал поступок Калаша с различных точек зрения. Безусловно, он решился на это потому, что речь шла о близком ему человеке. Не думал о последствиях для себя, им руководило чувство гуманности. «Он взвалил на себя тяжкое бремя, — размышлял майор. — Нес его все это время в одиночестве, сгибался под его тяжестью, и это стало причиной того, что он утратил контроль над своими ребятами».
На листе бумаги Давид написал: «Приказываю отстранить четаржа Калаша от должности командира взвода. Основание: терпел во вверенном ему подразделении попытки подорвать авторитет вышестоящего командира, что оказало негативное влияние на моральное состояние солдат».
Майор пододвинул лист к Станеку.
У Станека желваки заходили на скулах.
— С чистой совестью я не могу подписать этого. Калаш — один из моих лучших солдат.
— Я сам подпишу это с чистой совестью, — сказал майор. — Лучший солдат? Возможно. Но плохой командир. Действовать так, как он, командир не имеет права.
Станек упорно защищал Калаша:
— Конечно, он заслуживает наказания, но смещать?!
Майор иронически улыбнулся:
— Калаш сегодня сделал то, что должны были сделать вы — разобрался наконец-то во всем. Впрочем, особой его заслуги в том нет. Будь вы плохим командиром или будь солдаты ваши из рук вон плохи, Калаш не справился бы с ними. Судите обо всем как военный.
— Я и сужу как военный, пан майор, — хмурился Станек, не желавший допустить, чтобы его подразделению был нанесен урон. — И потому мне не безразлично, ведь я теряю двух телефонистов.
— Калаша вы не теряете.
— Это равносильно потере! Он ожесточится. Он ведь уверен, что сегодня положение выправилось… никаких недоразумений между солдатами и командиром уже не возникнет.
На столе перед майором лежала карта с нанесенной на нее сетью связи. Давид через маленькую лупу рассматривал долину, пестревшую массой точек: ими были отмечены места обстрела.
— Да, страшного ничего не случилось. Но лишь потому, что вы сами пошли с ребятами! — Майор помолчал, затем продолжил: — Нет, Калаша вы не потеряете. Если он и вправду один из лучших ваших солдат, то поймет, что наказан справедливо, и останется таким, каким был. А Махата потеряете. — Он прочел из рапорта Калаша: — Штрафная рота.
Станек вскочил.
— Сидите!
Надпоручик сел.
— Штрафная рота? Не согласен! На это не могу согласиться!
— Странный вы человек, Станек! — усмехнулся майор. — Калаш оправдал вас в глазах ребят, но с его наказанием вы в конце концов согласились. — Он посмотрел на сжатые кулаки надпоручика. — А по поводу Махата, который всячески оговаривал вас, хотите спорить?
— Штрафная рота — это ж почти смерть! — выкрикнул Станек и уже не мог остановиться: — Как я могу желать его смерти? Я? Именно я? Ведь он взъелся на меня за то, что я оказался счастливее его.
— В любви?
— В любви.
Зазвонил телефон. Давид выслушал, повесил трубку.
— Не волнуйтесь, вы не будете палачом, Махат исчез.
— Я не понимаю, пан майор.
— Дезертировал.
Махат уже миновал болото и продирался сквозь искореженный лес, словно больной зверь, уползавший в предчувствии близящейся смерти в самое глухое место. Он выбрал кряжистый дуб и подумал: «Здесь!» Оперся о ствол, чтоб отдышаться.
Вдали слышалась редкая перестрелка. А тут, рядом с ним, война ни звуком не напоминала о себе. В прошлогодних листьях зашуршала мышь. «Зачем ты явилась сюда именно сейчас? Чтоб сказать мне, что на войне чем меньше ты заметен, чем тише ты живешь, тем спокойнее и легче? Ну-ну, смейся надо мной! Это единственное, что будет сопровождать меня в последний путь».
По старой траншее, прорытой на лесистом холме, пробирались трое немцев, надеявшихся на чудо. Главным образом в чудо верил самый молодой из них — ефрейтор Оскар Линге, вымуштрованный еще в гитлерюгенде и нашпигованный его заповедями (немецкие мальчики должны быть как молодые хищники). Он еще верил, что военное счастье улыбнется ему.