Линге знал, что очутился на территории неприятеля, но не растерялся. План его был прост: по траншеям уйти к лесу и там переждать до темноты, а ночью проползти назад к своим. Два пожилых солдата в удачное осуществление этого плана слабо верили. Воевать, это да. Умирать? Ну, уж нет. Была б на то их воля, они с поднятыми руками вылезли бы из траншеи и сдались бы в плен первому же солдату. Но они знали, что ефрейтор не задумываясь пристрелил бы их.
Оскару Линге тоже не хотелось умирать. Но гордость и присутствие двух солдат заставляли его не забывать о том, что вдалбливали ему в гитлерюгенде: большевикам нельзя попадаться в руки живым. Таким образом, все трое представляли смертельную опасность друг для друга уже тем, что были вместе.
Один из солдат кашлял. Синея от натуги, он старался подавить кашель. Линге долбил его в спину:
— Проклятая свинья, заткни пасть!
Второй солдат был более крепким; он, пригнувшись, терпеливо шаг за шагом продвигался по узенькой траншее. А из головы не выходили беспокойные, бунтарские мысли: «Вот погибнем мы тут, кто виноват? Нацисты, большевики? Конечно, наци. Не большевики же погнали нас в Россию. И этот сопляк ефрейтор…»
Махат вытащил пистолет. Он пытался побороть мелкую дрожь, охватившую все тело. Приказывал себе: «Сосредоточиться! Рука должна быть твердой».
Но сосредоточиться никак не мог. Все думал, а что будет потом! «Твоя жизнь принадлежит не тебе одному, — продолжал он мучительный разговор с собой. — Она принадлежит также и воинскому подразделению, в которое ты добровольно вступил. И сейчас, и потом… Сгниешь тут, а в списках бригады останешься, лишь отметят там: не выдержал, дезертировал на тот свет. Даже с этого света так просто не убежишь: смерть — не конец человека». Рука дрожала, да и все тело била дрожь. «Ты, Зденек Махат, останешься в памяти людей трусом, дезертиром, хотя ты никогда им не был. Не в твоей это натуре. — Рука с пистолетом опустилась. — Ты никогда не был тихим и робким, как эта мышка. Ты всегда много шумел и многого хотел. Вырвать у Станека Яну, подразделение… — Вздохнул. — Родители Боржека спрашивали о последних минутах своего сына. Что скажет Калаш моей матери, когда она однажды придет спросить его обо мне? Неужели скажет: „Ваш сын — слепой ревнивец. Из-за этого докатился до клеветы и ненависти. Я вынужден был отправить его в штрафную роту. У него не хватило мужества достойно нести наказание“».
Махат снова поднял руку с пистолетом. Ему показалось, что его уже не так трясет. Огляделся по сторонам — проститься с белым светом.
Сосны, раздетые догола снарядами. Голые дубы, голые березы. Вместо крон обрубки, культи. Ветер бесчинствовал среди этих скелетов и свистел, словно кого-то искал. И вдруг в его свисте Махат явственно услышал кашель. Он переводил взгляд с дерева на дерево. Контур каски виднелся из окопа. Только что этой каски тут не было. Он впился в нее острым взглядом. Немецкая! Шевельнулась… «Немец видит, что я держу пистолет, и выстрелит первым!»
Каска немного приподнялась над окопом. Махат увидел вымазанное глиной лицо, прицелился, нажал на спусковой крючок. Промазал.
Линге заорал:
— За мной, вперед!
Выскочил из траншеи, размахнулся гранатой.
Махат выстрелил еще раз, еще.
Линге поднял вверх обе руки и рухнул ничком в мягкую подстилку из листьев. Граната тоже куда-то упала, но не взорвалась.
Линге, собравшись с силами, пытался приподняться на колени. Махат заметил в окопе еще двух солдат. Какое-то мгновенье колебался, в кого стрелять. Солдаты не двигались. Тогда он опять прицелился в ефрейтора. После выстрела залег.
Оскар Линге схватился за живот.
— На помощь! На помощь! Камрады!
«Что будет? Эти два сейчас кинутся на меня?»
Но эти бывалые солдаты соображали лучше ефрейтора. Зачем перестрелкой привлекать дополнительные вражеские силы? Тогда конец и крохотной надежде проползти ночью к своим и реальной надежде попасть живыми в плен.
Ефрейтор корчился от боли.
— На помощь! Гуго! Вольфи! Позовите полковника! — хрипел он.
Махат вздрогнул. «Так тут еще и полковник скрывается!» Он приподнялся и заглянул в траншею. Две каски мелькали уже далеко… Перед Махатом блестели глаза Линге. В них догорала жизнь. Ефрейтор молил:
— Прошу… камрад. Санитара. Я ведь солдат…
«Короткая у тебя память, парень! Только что стрелял в меня, а теперь я должен оказывать тебе помощь? Нет уж! — усмехнулся Махат. — Я подстрелил тебя, а ты мне продлил жизнь. — Махат лежал рядом с умирающим гитлеровцем. — Вот сейчас окончится эта схватка со смертью. Верно, так же будет и со мной. Буду извиваться, стонать».