Рабас потер пальцы.
— Кофе в пакетиках, помните, поручик, уже кончился?
«И о чем только эта бездонная бочка думает! Джони вот-вот вернется, а я буду возиться с кофе».
— Нет! Нет! — приветливо воскликнул Вокроуглицкий. — Немного осталось. Сейчас я вам приготовлю.
Рабас толстыми пальцами скреб небритую щеку.
— Пожалуйста, — услужливо предложил поручик металлический стаканчик, из которого поднимался ароматный пар.
— О чем бы вы говорили со своим приятелем, встретившись с ним спустя несколько лет? О себе, о своих впечатлениях, не правда ли? — Вокроуглицкий легонько постучал себя в грудь: — И я тоже рассказал Махату свою историю. Я офицер… но вместе с личным составом выступил против старших по званию.
«Это так, — подумал Рабас, — только к чему он завел этот разговор?»
— Я хочу честно сражаться и, конечно, по мере своих возможностей помогать командирам, — Вокроуглицкий помолчал. — Я буду тщательно следить за тем, чтобы ваш батальон, пан капитан, своевременно получал от нас донесения.
Рабас чувствовал: что-то тут неладно.
— Уничтожить фашизм… искоренить его полностью… ради этого мы здесь все без исключения.
Рабас немного подался назад:
— Да разве в этом кто-нибудь сомневается?
— Во мне могут сомневаться, — проговорил поручик. — Я влип в неприятную историю.
— Вы — в историю?..
— Да, да. В историю. Как только пан надпоручик узнает, что я невольно повлиял на Махата…
Рабас перестал потягивать кофе.
— От кого он это узнает?
— От меня.
И поручик объяснил, что Махату грозит штрафная рота, но, как тут ни крути, в какой-то степени виноват и он, Вокроуглицкий: он рассказал Махату об инцидентах в Англии, а тот ухватился за это.
— Я не могу допустить, чтобы парень так жестоко пострадал в сущности из-за меня. Мы с ним друзья детства… Я в этом отношении особенно чувствителен. — Вокроуглицкий, пытливо вглядываясь в лицо Рабаса, старался угадать, что тот думает, и не дожидаясь, пока пораженный Рабас обретет дар речи, доверительно сказал: — Вы, пан капитан, объективный человек. А пан надпоручик горяч и вспыльчив, поэтому я хочу попросить вас…
— Да, он вспыльчив, но справедлив, трудно тут сдерживаться. Я, поручик, сделаю все, что в моих силах. Хотя никаких гарантий не даю. — Рабас нахмурился: — Эта ваша паршивая атмосфера и впрямь подыграла. Должен признать, в незавидную историю попали вы.
Вошел Станек, направился к Вокроуглицкому и протянул ему руку:
— Я слышал…
— Но не все.
— Все. Вы искали меня в долине…
Лицо Вокроуглицкого покрылось красными пятнами.
— Я вас не догнал…
— Ну и что? Но вы шли на помощь. И добрая воля, очевидно, здесь была.
— Добрая воля со мной всегда, хотя не все кончается добром.
Сбивчиво он принялся объяснять. Но едва Вокроуглицкий дошел до того, как без всякого умысла он невольно подбросил Махату идею «бунтарства», горячность Станека сразу же затмила чувство благодарности:
— Так это вы вдохновитель? Отплатили за «Андромеду»?
— Стой, Ирка! — Рабас уже оттаскивал Станека от побледневшего Вокроуглицкого.
Вошел Галирж. Извинился.
— Подождите, пожалуйста, друзья. После допроса пленного я в вашем распоряжении. Идем, Ота.
Дверь закрылась не плотно, осталась небольшая щель.
Галирж устанавливал личность пленного. Он внимательно осматривал его форму, петлицы, награды, перелистал воинскую книжку и стал диктовать Вокроуглицкому:
— Франц Вебер, тысяча девятьсот первого года рождения, Вюрцбург…
Машинка равномерно застрекотала.
— Какая дивизия? — спросил Галирж. — Номер?
«Смотри-ка, новый номер, новая дивизия! Откуда? Наша разведка до сих пор ее не обнаружила». Как выяснилось, полковник прибыл раньше своей дивизии и присоединился к разведке, а в долине они были отрезаны от своих. «Так, а теперь получить данные о составе дивизии, когда она прибудет, какие ей отведены позиции и какие поставлены задачи: обороняться или наступать, если наступать, то где главное направление…»
Станек меж тем возмущался:
— Какой мерзавец! Ничтожество! Морду набью!
— Молчи! — Рабас потянул Станека: — Сядь сюда и — тихо!
— Сидел бы ты тихо, если б кто-то подбивал против тебя твоих солдат!
Из двери громко донесся голос пленного полковника:
— Я тоже знаю Прагу, герр капитан…
Не Рабас, слово «Прага» заставило Станека умолкнуть. Он стал слушать.
— Прага, герр капитан, прекрасна. Как наш Нюрнберг. Но я ее уже не увижу. Вы расстреляете меня?