Однако в мае наступившего года он даже ни разу не обмолвился ни о празднике цветов, ни об Анне де Браес, ни о Пинаре. Он продолжал готовить для нее засахаренные фрукты в сиропе, сосуды с которыми печальными шеренгами выстраивались в шкафах. Хасан опасался, что Якуб потерял с ними связь.
5— Осман Якуб, тут тебе что-то прислали. Из порта посыльный принес.
Управляющий все так же ревнует к нему, и голос у него все такой же сердитый, но сверток, который он грубо бросает Осману в руки, — источник радости для старика. Осман поспешно прячется с ним в мастерскую и открывает с большим волнением. Старик сразу понял, что это подарок от Анны де Браес, как только заметил маленькие опознавательные знаки, которыми они условились обмениваться в своих посланиях.
После очень долгого молчания Анна и теперь не прислала никакого письма. В свертке оказались только что отпечатанные книги с еще свежей типографской краской для библиотеки Хайраддина, семена редких растений для Османа Якуба — он чрезвычайно им рад! — а также чудесная, украшенная жемчугом бархатная шапочка, несомненно, для Хасана.
— Даже если бы он сейчас был во дворце, а не в горах на заготовке леса, — говорит Осман не без лукавства, как будто сама Анна может его услышать, — я все равно не отдал бы ему ее сразу. Всему свое время.
Он прячет шапочку в хорошо запирающийся шкаф, совершенно уверенный в том, что для передачи Хасану подарков от Анны де Браес нужно дожидаться подходящего момента, иначе они могут вызвать у принца печаль или даже раздражение, которое изменит цвет его глаз.
С тех пор как уехала Анна, жизнь во дворце кажется Осману пересохшим фонтаном. Подобные мысли посещают его всякий раз, как он оказывается рядом с Хасаном. Старик исподволь наблюдает за ним, пытаясь понять, что он думает о ней, что чувствует. Но юноша всегда остается холодным, словно горный хрусталь, и Осману так и хочется стегнуть его розгой, чтобы проверить, вскрикнет он или вообще ничего больше не чувствует.
— Упаси Господи, какая страшная беда, если сердце его зачерствело. Этого ни в коем случае нельзя допустить, а если все-таки такое случится, Осман вылечит его своими настоями, компрессами и увещеваниями.
6Отряд готов вернуться во дворец. Завтра утром назначен спуск судов на воду, и Хайраддин желает, чтобы сын был рядом с ним.
Арабский скакун принца Хасана, разгоряченный вечерним бризом, летит словно стрела, а сопровождающий принца отряд держится на некотором расстоянии. Всадники не торопятся догонять своего господина, так как знают, что ему приятно возвращаться в город в одиночестве. На берегу он пришпоривает коня, несколько раз поднимает на дыбы, заставляет перепрыгивать через сети и маленькие рыбацкие лодки, лежащие у края воды.
— Оставь лошадь. Или ты больше не доверяешь нашим конюхам? — спрашивает Осман Якуб, встречая его на конюшне. — Баня готова. Скорее снимай пропотевшую одежду. На таких грязных волосах испортятся шелк и жемчуг! — И протягивает ему шапочку, присланную Анной де Браес. — Держи, из Рима.
На этот раз старик получает подтверждение, что у Хасана есть чувства. Горечь, нежность, любовь — все это он прочел в глазах своего мальчика, пока тот стоял неподвижно с шапочкой в руке.
Вечером в ожидании сна Хасан вспоминает, как хорошо было сидеть с Анной де Браес в благоухающем саду или на скале, на причале, читать латинские стихи, бегать наперегонки в лесу среди кедров, носиться бешеным галопом, стоя на спинах взмыленных лошадей, или лежать в блаженной тишине на песчаном берегу, наблюдая, как в лучах заходящего солнца дворец становится сначала бирюзовым, а затем сливается с темно-синим ночным небом. Осман, который интуитивно угадывает эти мысли, тихо сидит у кровати Хасана, словно сторожевой пес, охраняющий своего хозяина.
XXII
Прошло уже две недели с тех пор, как взят Тунис, а разграбление города все еще продолжается.
— И поделом, — говорят советники императора, успокаивая друг друга и самих себя, будучи не в состоянии навести порядок в армии, — ведь это город неверных. Так или иначе они все равно попадут в ад.
Карл Габсбургский после взятия Туниса увенчал себя славой, сияние которой достигло не только его холодных северных земель, но и других частей света. Командиры, офицеры и простые солдаты могут теперь с гордостью говорить: «Я тоже там был» — и всю оставшуюся жизнь рассказывать об этом, хотя в настоящий момент они чувствуют себя усталыми и измученными, как после сильной попойки или болезни.
Сказать, что это был настоящий ад, все равно что не сказать ничего, потому что любой город, подвергшийся разграблению, пережил такое же. И хотя всякий раз кажется, что страшнее того, что происходит, уже не может быть, в следующий раз оказывается, что жестокость, страдания, безумие не имеют пределов. Но в Тунисе вообще не осталось обычных людей — только палачи и жертвы. Даже запах гари не может заглушить приторный запах крови и разложения.