— Господин! Я неповинен в этом грехе! Это моя собственная копия. А послание, которое принесли голуби, следует своим обычным путем. Разве я виноват, что успел добраться до вас раньше, чем курьеры? Вы всегда разрешали мне помогать расшифровщикам посланий, которые потом проходят такой долгий путь всяких проверок…
Конец фразы Османа заглушает топот копыт. Верховые курьеры мчатся от ворот, словно в атаку, и, лихо осадив лошадей прямо перед раисами, передают официальное послание, подписанное высшими чинами и пестрящее многочисленными печатями. Молодой командир отряда смущенно смотрит на Османа Якуба и прикладывает руку к груди, как бы прося прощения за то, что прибыл после него.
— Мы приняли все меры срочности, как положено.
— Разумеется, мой мальчик, — успокаивает его раис Краснобородый. Просто Осман Якуб прилетел на облаке.
Падение оставило на теле Османа не один синяк, но сейчас не время залечивать раны и делать примочки. Город снова охвачен волнением.
Все знают, что осады не будет. Это сообщение скучно и успокаивающе монотонно повторяют глашатаи на улицах, объясняют командиры и начальники на местах. Однако все мужчины, женщины, дети, старики, способные держать оборону, начеку и находятся там, где им приказано быть.
Эта бесконечная ночь проходит почти в полной тишине. Тысячи людей пристально всматриваются в море, освещенное лишь слабым светом ущербной луны, следят за ним из бойниц и амбразур, с откосов и белых ступенчатых террас, прикрытых темными тряпками, чтобы их не было видно с моря.
Маленькие дети не могут спокойно спать: им кажется, что повсюду притаилась опасность. Не желая оставаться в своих люльках, они молча цепляются за юбки бабок или старших сестер: даже детям передается ощущение напряженной тревоги, царящей в городе.
Осман носится по улицам и площадям, принюхивается и там, где ощущает наиболее сильное пощипывание в носу, которое свидетельствует о скоплении страха, бормочет какие-то глупости, прыгает и поет, словно менестрель, раздает талисманы, придумывает заклинания и рассказывает сказки. Он говорит, будто над городом летают ангелы, осеняющие его своей незримой благодатью, и будто души умерших предков раскинули невидимые сети у входа в порт. Еще Осман совершает пассы, которые сам он считает магическими, способными портить огнестрельное оружие, пробивать бреши в обшивках кораблей, отбрасывать врагов от стен города и погружать их в сон. Дети слушают его, разинув рты, младенцы снова засыпают, успокоенные старухи с облегчением роняют усталые головы на грудь.
— Наверно, они прошли слишком далеко от берега, — начинают говорить люди на рассвете.
— Запаздывают, — думают часовые, расставленные в самых высоких точках города: на минаретах, на холмах, на крыше дворцовой башни.
— Вот они!
Испанский флот, подобно длинной и ленивой гусенице, медленно проползает на горизонте.
— Почему они плывут так близко от берега? — спрашивают жители Алжира, затаив дыхание.
— Чтобы унизить нас, — говорит Осман Якуб, прервав на мгновение свою беготню по улицам, домам, фортификациям, включая и наиболее опасные аванпосты. Но тут же снова возобновляет свой бег и тоже спрашивает: «Почему они не причаливают?»
— Вероятно, их корабли в таком плохом состоянии, что они не рискуют далеко отходить от берега, — объясняет возглавляющий гарнизон на молу Ахмед Фузули, когда Осман Якуб, лицо которого белее его белых одежд, выныривает рядом с пушкой.
Хайраддин, Хасан и Али Бен Гад наблюдают из астрономической обсерватории за галерами, которые продвигаются вперед неуклюжими прыжками, всякий раз глубоко погружаясь в неподвижное зеркало мертвенно-бледного, еще ночного моря.
Многие месяцы испанские корабли использовались как своего рода траншеи и окопы при осаде Туниса и вот теперь, исполняя свою главную функцию, проходят тяжелую проверку. Некоторые плохо просмолены, другие отремонтированы на скорую руку, грязные и обветшавшие, они ведут непрерывное сражение с морем, пытаясь удержаться на плаву и по мере сил продвигаться вперед, будучи к тому же перегружены людьми и награбленной добычей, второпях сваленной беспорядочными кучами в трюмах. Хлысты и палки надсмотрщиков тоже не могут обеспечить должную скорость судам, тем более, что гребцы не имеют ни малейшего желания слушаться приказов своих мучителей. За время осады скамьи гребцов пополнились новыми пленниками, и, поскольку в колодках они очутились недавно, у них должно быть еще много сил, чтобы налегать на весла, однако они тратят их на сопротивление приказам. Это вольнолюбивые и непокорные люди, к тому же многие из них у берегов Берберии чувствуют себя дома и надеются на освобождение.