— Было бы и впрямь неплохой шуткой ссудить императора деньгами.
— Умоляю, не будем слишком высоко задирать голову. Настоящая проблема в том, чтобы сохранить ее на плечах, поверьте мне! В эти дни мне предстоит нелегкая жизнь. Вы знаете, что мой король въехал в Турин, изгнав оттуда союзника императора именно в тот момент, когда император приехал в Рим, изображая из себя миротворца и защитника христиан?
— Когда я смогу встретиться с императором?
— Спокойно, спокойно, вы только что прибыли. Вам надо хорошенько отоспаться. Наверно, тяжело было скакать верхом столько часов, да еще в такую непогоду. Но по крайней мере, на этот раз у вас была под ногами твердая почва вместо палубы тех хлипких лодчонок, которые вы называете кораблями!
Хасан вовсе не собирается спать, он хочет знать, когда и где де Лаплюм запланировал встречу.
— Не стоит притворяться. Я прекрасно знаю, что вас все это забавляет не меньше, чем меня.
— Я вовсе и не притворяюсь, — парирует Жан-Пьер, вскочив на ноги и принимаясь расхаживать по комнате взад и вперед. — Если здесь кто-то и притворяется, то именно вы.
С этими словами Жан-Пьер показывает Хасану маленькую, вырезанную из дерева головку.
— Ее сделал Пинар. Помните его? Кажется, будто вы совсем забыли этих молодых людей, но я готов поклясться, что вы приехали в Рим из-за них.
— Может быть, так оно и есть.
Жан-Пьер останавливается и не без лукавства смотрит на своего гостя, который держит в руках головку, вырезанную из дуба.
— Пинар сделал ее, когда мы плыли на моем адмиральском судне. Это портрет Анны. Они очень дружили, и Анна страдала от разлуки с ним. Ах, вы же ничего не знаете! Несколько месяцев назад Пинар уехал в Новые Индии. Может быть, даже уже добрался туда. Это длинная история, и я расскажу вам ее завтра. Суть же в том, что Анна потеряла защитника и друга.
— А как поживает Анна де Браес?
— Наконец-то вы решились. Если вы спрашиваете о ее здоровье, то хорошо. Скоро вы сможете ее увидеть. Вот приглашение на большой праздник, который устраивается в ее доме завтра вечером в честь Карла Габсбургского. Сразу после вечерней службы.
Принц Хасан молча рассматривает приглашение, которое Жан-Пьер положил перед ним.
— Не старайтесь казаться таким бесстрастным. Я с пониманием отношусь как к своим, так и к чужим чувствам. И тоже их боюсь. Я всегда боялся сердечных ран больше, чем ран, полученных на поле битвы. Но вы хотите вовсе отринуть чувства, а это ребячество. У вас и так было слишком много отцов, чтобы еще и я претендовал на эту роль. Вы заслуживаете того, чтобы отвести вас туда завтра без предупреждения, но это слишком рискованно. Будет лучше, если вы сначала подготовитесь, чтобы действительно остаться бесстрастным в нужный момент. Мы сможем увидеться с ней только в присутствии императора.
Де Лаплюм забирает головку из рук Хасана и ставит обратно на полку среди книг.
— Разумеется, Анна очень изменилась. Когда я познакомился с ней, она показалась мне слабой и меланхоличной девочкой. Но какой у нее характер! На нее можно положиться. Завтрашний праздник устраивается не только в честь Карла. Это будет также праздник по случаю завершения строительства нового дворца, так как старый был разрушен несколько лет назад ландскнехтами. И еще это праздник в честь хозяйки дома.
— Завтра ей исполняется восемнадцать лет.
— Слава Богу, вы не забыли. Прекрасно. Я знал, что это невозможно. Сказать по правде, я всегда догадывался, что вы ее любите. Молчу, молчу, это меня не касается, и больше мы никогда не будем об этом говорить. Но теперь разрешите мне все же сказать. Вот, возьмите, — говорит Жан-Пьер, передавая Хасану книгу, — почитайте сегодня на ночь. Это Петрарка. Очень подходит для вашего состояния, и надеюсь, он научит вас не стесняться проявлений нежности и любви. Простите, что вмешиваюсь, но я ваш друг. На тот случай, если вам не захочется читать, но возникнет желание посмотреть на звезды, я распорядился приготовить вам комнату на верхнем этаже.
3— Пришло время сказать тебе правду, — изрек бы Осман Якуб, если бы присутствовал при разговоре в кабинете, и сразу приготовил бы ему какой-нибудь отвар или настой.
Но Хасан один, без Османа и без его отваров, так что ему остается только посмеяться над самим собой.
— Я здесь как на ладони, — говорит он самому себе, потому что во всей этой истории он и вправду вел себя как трус.
Но какой смысл ввязываться в сражение, если заранее известно, что оно обречено? И потом, это не сражение, а боль, которая навсегда поселилась в душе. Единственное, что можно сделать, загнать ее как можно глубже, на самое дно, потому что она будет стремиться вновь выйти наружу. Такова его обычная тактика, однако сегодня она не срабатывает и совершенно бесполезна. Лучше плыть в этом море, теша и баюкая себя неопределенными чувствами, неоформившимися мыслями, мимолетными фантазиями, которые вдруг становятся властными, навязчивыми, мучительными, чтобы потом вновь ускользнуть от них. Обрывки видений из прошлой жизни и из будущего, которому не суждено сбыться.