Но, конечно, главное — ее образ, постоянно возрождающийся, немного расплывчатый, чудом уцелевший, так как Хасан всегда стремился от него избавиться: счастливое или печальное выражение лица, улыбающиеся или надутые губы, глаза, блестящие то от радости, то от горючих слез, и незабываемый сердитый детский голос, который упрямо твердит: «Я же говорила, говорила, что это плохо кончится».
Мучительно приятно чувствовать свое тело, отяжелевшее от усталости и дремоты, потрясаемое переживаниями, волнениями, гневом, и вместе с тем ощущать себя где-то за его пределами, присутствовать лишь в качестве зрителя, наблюдая за происходящим со стороны, забываясь в сладостном предвкушении, что завтра он увидит ее настоящую.
Эта прекрасная мечта была столь утешительной, что могла бы и убаюкать, навеяв сон, если бы не голос Анны, гордый, насмешливый, который каким-то необъяснимым способом врывался в воспоминания, словно ураганный ветер, неся с собой калейдоскопические обрывки слов и звуков. «Когда, — вопрошал этот голос, — когда я дала тебе разрешение любить меня?»
Какой он теперь, настоящий голос Анны? Всю ночь ее пригрезившийся голос звучал в ушах Хасана то бесконечной болтовней, как прежде, то прерываемый плачем, становясь то колючим в упрямых и насмешливых пререканиях, то нежным, когда она смеялась своим серебристым смехом, но все более настойчивым, все более любимым.
Безымянное, пугающее чувство, считавшееся до сих пор невозможным, теперь, когда мозг и душа убаюканы сном, обретает смелость и надежду на счастливую развязку, которая раз и навсегда положит конец одиночеству.
4Утром площадь, улицы и переулки наполняются оглушительным шумом и грохотом. Еще до наступления рассвета на бойню прогнали скот. Затем застучали колеса повозок, карет, копыта лошадей, послышались удары топоров и молотов, улицы заполнились собачьим лаем, ослиным ревом, лошадиным ржанием, звоном колоколов и криками. Кричат рыночные торговцы, а также скупщики мочи и навоза, коробейники, суконщики, горшечники, продавцы воды, мужчины, женщины, дети, все они весело приветствуют друг друга с наступившим утром или бранятся.
— Расступись! Прочь с дороги!
Неожиданно появляется многочисленный конный отряд, и сразу, одновременно раздаются крики гарольда, стук хлопающих дверей и ставен, цокот копыт лошадей, несущихся галопом.
Когда суматоха немного стихает, дверь в комнату Хасана приоткрывается и возникает оживленный Жан-Пьер де Лаплюм.
— Только что проехал император, а вы даже не выглянули из окна? Он был вместе с сыном Папы, который все время держится рядом с ним: хочет получить герцогство. Они отправились на мессу. Каждое утро они ездят в разные церкви, чтобы их все видели. Правда, император по-настоящему набожен. Ну, вставайте же! Моя Женевьева собирается за покупками и рассчитывает, что вы будете ее сопровождать. Только не говорите ей, прошу вас, что вы уже бывали в этом городе. Вы лишите ее удовольствия стать вашим гидом, а к тому же вызовете подозрения.
Жан-Пьер распахивает окно. День очень теплый.
— Взгляните на моих прекрасных пчел. Каждый год они поселяются здесь и на карнизе соседнего окна. Я часто наблюдаю за ними. Мне это доставляет удовольствие.
Так или иначе, ночь миновала, и с наступлением дня принц Хасан вновь обрел свое ледяное спокойствие.
Мадам Женевьева говорит о Риме, но хочет знать о Франции, спрашивая о том и о сем, называет имена известных купцов, с которыми она знакома и которых, разумеется, ее гость часто встречает. Спрашивает, правда ли, что многие люди снаряжают корабли в Новый Свет и насколько безопасны подобные капиталовложения, учитывая рискованность морских путешествий. Никогда Женевьева не ступит на палубу корабля после того, что случилось с ее дорогим мужем.
— Однако не будем говорить о прошлых несчастьях. Вы не окажете мне услугу? У вас такой прекрасный вкус и вы такой известный купец! Вот лавка моего ювелира, не могли бы вы помочь мне выбрать камни и рисунок для моего нового серебряного браслета? И договориться о цене.
Жан-Пьер де Лаплюм веселится от души. Все утро его супруга ведет осаду. Если Хасан выдержит это испытание, то встреча с Карлом Габсбургским и всей римской курией покажется ему детской забавой. Кто еще осмелится подвергнуть его столь мощному перекрестному огню настойчивых и бесцеремонных вопросов? Кто сможет расставить более коварные ловушки?