Император решает, что сейчас самое подходящее время и ему сделать свой подарок кузине по случаю ее дня рождения, чтобы и де Лаплюм мог насладиться сюрпризом. Комарес выздоровел, и император распорядился, чтобы его выпустили из монастыря, где он находился на излечении. И это еще не все. Император послал за ним и теперь с минуты на минуту ожидает его прибытия.
— О, ваше величество! — отвечает Анна, и глаза ее наполняются слезами. В течение всей беседы она разрывалась между желанием смеяться и плакать, а теперь, разумеется, слезы больше подходят. Император не сомневается, что это слезы радости, но Хасан, видя ее страдающей, тоже впадает в отчаяние. Ему так хотелось бы взять ее на руки и унести прочь отсюда, но нет, де Лаплюм берет его под руку, как бы напоминая, что необходимо соблюдать спокойствие. Герцог Герменгильд остается равнодушен к прибытию Комареса, который ему глубоко несимпатичен. Но само по себе это событие не имеет для него никакого значения, так как, утомившись от присутствия императора и его назойливой свиты, он решил на некоторое время удрать. На заднем дворе его уже ждет карета: в ней он отправится в путешествие по своим владениям в компании пажей и женщин легкого поведения развеяться и обрести душевный покой.
11У дома де Лаплюма слуги суетятся вокруг пчел. Грубо потревоженные, они вылетают из гнезда, где спокойно почивали, сплетенные в гроздья, и, добравшись до папской улицы, носятся грозно-жужжащими тучами над объятыми паникой людьми, пришедшими поглазеть на праздник синьоров и побродить по улицам богатых кварталов. Волнуются пчелы, совершая свои яростные пике, волнуется толпа, пытаясь спастись от воинственных жал. Но больше всех достается всаднику, который едет с гордо поднятой головой, прямой, словно палка, как и положено знатному вельможе, во главе маленького конного отряда. Этого несчастного, застывшего, будто соляной столб, пчелы принимают то ли за дерево, на которое можно присесть отдохнуть, то ли за главного врага, повинного во всех своих бедах, — а значит, на нем можно сорвать злобу: они набрасываются на всадника, облепив с головы до ног. А чудом спасшийся, но озлобленный народ разражается хохотом, криками, мочится на него, осыпая непристойной руганью и бранью, как видно, приняв случайного страдальца за карнавального шута.
— Не маркиз ли это Комарес? — спрашивает де Лаплюм у императора, который на мгновенье вышел из своего флегматичного состояния, едва заслышав крики, вскакивает с кресла и выглядывает в окно.
— Герцог Герменгильд! Немедленно прикажите, чтобы его спасли, если от него что-то еще осталось и эти чудовища не сожрали его целиком.
В суматохе, которая последовала вслед за этим, среди бегающих взад и вперед генералов и офицеров, падающих в обморок дам, громких проклятий и заключающихся пари Анна де Браес успевает коснуться руки своего любимого и шепнуть ему:
— Спасайся! Если Комарес уцелеет, он узнает тебя. Беги!
XXV
На следующий день гигантская мраморная Лукреция, любительница злоязычных сплетен — она вся исписана ими, — оповещает жителей Рима, что испанский гранд маркиз де Комарес носился вокруг дворца своей племянницы, облепленный пчелами. Обезумев от боли и ослепленный укусами злобных тварей, он спрятался в карете, в которой, как оказалось, расположился личный бордель благородного герцога Герменгильда. Вход в это убежище маркиз обнаружил на ощупь, после того как насмерть перепуганный конь сбросил своего хозяина.
Далее надписи на статуе Лукреции гласят, что маркиз де Комарес, поднявшись в карету, запутался в простынях и подушках, упал, и таким образом избавился от пчел, которые, оставив его, набросились на новые жертвы, видимо, напомнившие им цветочки, и привели в полную негодность необходимые для любовных утех лица, груди, ягодицы и прочие части тела.
— Вы причинили больше вреда, чем гепарды в алжирском дворце, — нежно пеняет своим блудным питомцам, благополучно возвратившимся домой, Жан-Пьер де Лаплюм, пристраивая их гнездо в чане на чердаке, — теперь ведите себя хорошо, мои медовые.
Но никто и не думает обвинять насекомых. Тем более, что Комарес отделался легким испугом, будучи экипирован как для большого рыцарского турнира — шлем, латы, железная кольчуга, — чтобы все видели, что он еще хоть куда.
А что касается других частей тела, не защищенных металлическими и кожаными доспехами, жалам пчел так и не удалось пробить брешь в толстых слоях ваты и тряпок, которые сей благородный сеньор подложил под одежду. Отчасти следуя требованиям моды, но в еще большей степени, чтобы не выглядеть слишком тощим, старым и больным, то есть уже не способным занимать место, полагавшееся ему при дворе и на поле брани.