В самом сердце Каледона мы делали неуверенные, мучительные шаги, часто останавливаясь. Во время одной из таких остановок я попросил Лью снять повязку с запястья.
— Опишите мне свою рану, — попросил я.
— По-моему, заживает потихоньку.
— Нет, опиши подробно. Мне надо знать, правильно ли она заживает.
Он глубоко вздохнул и начал снимать полосы ткани, которыми я его перевязал. Когда он сорвал последний слой, то громко застонал, не знаю уж, от боли или от того, что увидел.
— Там все почернело, — сквозь зубы проговорил он. — Попадаются мелкие осколки костей.
— Промой рану в воде и опять скажи, как она будет выглядеть, — распорядился я.
Он осторожно опустил руку в воду, поболтал там обрубком и прошипел ругательство.
— Ну и что сейчас?
— Сейчас больше красного, чем черного. Часть костяных осколков удалось смыть. Зато снова кровь идет.
— Кровь красная или водянистая?
— Скорее, все-таки красная.
— А что вокруг раны? Воспаление есть? Какого цвета края? Горячая?
— Ну, — ответил он через мгновение, — на ощупь теплая, но не горячая. Края раны опухшие, но не воспаленные. Вот, сам потрогай, — сказал он и прижал концы моих пальцев к своему запястью.
Я осторожно ощупал плоть вокруг раны. Да, теплая, но не лихорадочно горячая, как было бы при воспалении. Когда я прикоснулся к самой ране, он вздрогнул и отдернул руку.
— Извини, я не хотел причинять тебе лишнюю боль.
— Да ладно. И что скажешь?
— По мне, так заживает. Но надо обязательно перевязать, только чем-нибудь чистым.
— Да где же чистое взять?
Я хотел опять порвать свой сиарк, но Лью меня остановил.
— Не надо, Тегид. А то совсем замерзнешь.
— У меня же плащ есть, — ответил я и все-таки оторвал от сиарка еще две полосы. — Теперь надо вымыть их как следует.
Встав на колени на берегу, мы прополоскали полоски ткани, а потом развесили на кустах, чтобы высохли. Когда они высохли (мы тем временем поспали), я помог Лью перевязать руку, после чего он сказал:
— Теперь твоя очередь.
Я коснулся повязки на глазах.
— Да с ними все хорошо.
— Нет, — категорически заявил он, — совсем нехорошо, Тегид. Ты весь в крови и в грязи. Так не годится.
Выяснилось, что ткань присохла к ране, пришлось ее оторвать. Снова пошла кровь. Я закусил губу, чтобы не закричать.
— Надо промыть, — настаивал Лью.
Он поддерживал меня, пока я опускал лицо в воду. От холодной воды стало немного легче, у меня даже настроение улучшилось.
— Как это смотрится? — спросил я. — Опиши то, что видишь.
— Рана чистая, — сказал он. — По краям краснота и опухоль. Сочится желтоватая жидкость. Но кровь на взгляд правильная, красная, не водянистая.
Я осторожно ощупал края раны. На ощупь есть воспаление.
— Что с глазами?
Хотя он старался говорить спокойно, я чувствовал, ему не нравится то, что он видит.
— Много запекшейся крови, брат, я не уверен… Наверное, лучше все-таки оставить их под повязкой.
Он боялся сказать то, что я уже знал: с моими глазами кончено. С тех пор, как Мелдрин нанес удар, я не видел ни искры, ни лучика света. Яркость солнца и темнота ночи стали для меня одинаковы. Я больше никогда не смогу видеть.
Мы пробыли в долине два дня. Отдыхали, набирались сил. Питались корнями речных растений, поддерживали костер. Потом двинулись дальше вдоль берега. День за днём, пока мы шли, я посвящал своего спутника в знания о лесе, полях и воде. Лью был только рад отвлечься от боли. Он оказался способным учеником. С ходу запоминал все, что я ему говорил, и часто спрашивал о тех или иных мелких деталях.
Через несколько дней мы подошли к водопаду. Река все время забирала на юг, становясь уже и глубже, а камни по берегам становились все больше, это были уже не камни, а корни гор. У водопада мы остановились. Лью долго молчал, а потом сказал:
— Придется обходить. Подъем слишком крутой, нам тут не подняться.
— Это ворота в горы, — ответил я. Уже некоторое время назад у меня возникла уверенность, что наши шаги направляет Добромудрый, значит, мы должны были прийти сюда. — Пойдем здесь.
— Уверен? Я не вижу, как нам подниматься.
— Тогда нечего ждать. Начнем.
Лью не стал возражать. Он долго изучал местность, а потом вздохнул.
— Камни огромные, как дома, и гладкие — на них не влезть. Есть камни поменьше, но на них полно мха, они мокрые, а значит, скользкие. — Он помолчал и спросил: — Ты уверен, что хочешь идти именно здесь?
— Да.
— Можем вернуться и поискать другой путь.
— Мы его уже нашли. — Я встал и отбросил дубовую палку, служившую мне посохом. — Это тот самый путь, который нам нужен. Я чувствую.