Соллен выдался холодным и мокрым, но нас это не очень беспокоило. В домах было уютно, огонь горел ярко. Часто по вечерам мы собирались в самом большом доме, я брал арфу и пел. Пел песни, которые пели в этом мире с его начала. Вспоминал «Сказку о птицах Рианнон» и «Фонтан Матонви»; пел «Манавиддан и Тлвит Тег», «Кун Аннун», «Сказку о серебряном колесе Арианрод» и многие, многие другие. Весь холодный Соллен мы провели с песнями, а потом дни постепенно стали длиннее.
К тому времени, когда Гид уговорил молодые зеленые побеги вылезти из земли, беженцы уже не заикались об уходе. Они практически полностью растворились среди нас; их упрямство, порожденное гордостью и страхом, сменилось решимостью взять на себя работы по обустройству нашего поселения. Они стремились отплатить за доброту, с которой их приняли, выражая благодарность изнурительным трудом: подготовка долины под посевы, работа на веслах лодок с камнем для свай кранногов, уход за волами и лошадьми, рубка леса, вспашка земли, приготовление пищи, уход за скотом.
Всюду, где находилась какая-то работа, тут же возникал один из Эотаэлей, и выполнял ее неутомимо и тщательно. Они работали усерднее рабов. Действительно, сделай мы их рабами, они бы ни за что не работали так.
— Они другие, Кинан, не такие как мы, — заявил Лью однажды, когда осматривал свежевспаханные поля. — Я никогда не видел, чтобы люди так изнуряли себя работой. Они платят нам своим усердием.
— Ну, значит, и нам придется постараться, — ответил Кинан. — Не подобает благородным кланам Каледона позволять кому-то превосходить нас в чем бы то ни было.
Алан Трингад, стоявший неподалеку, услышал это и громко заявил:
— И не думай превзойти эотаэлей; для начала попробуй обогнать ретанцев. Только это напрасная затея.
Кинан гордо выпрямился.
— Если бы жители Ллогриса были столь же трудолюбивы, как и хвастливы, я мог бы тебе поверить. Но пока я что-то не видел ничего такого, что могло бы меня убедить.
— Неужто и впрямь, Кинан Маче? — возразил Алан. — Тогда открой глаза, приятель! Поле само себя вспахало? Дерево само себя срубило? Бревна сами покатились к озеру?
— Открыл, но полагал, что скорее увижу самопашущий плуг, бревна, направляющиеся к озеру, чем топор или бычье стрекало у тебя в руках, Алан Трингад!
Окружающие расхохотались ответу Кинана.
Кто-то призвал Алана заставить Кинана взять свои слова обратно.
— Брат, ты ранил меня в самое сердце своими опрометчивыми словами, — признал Алан серьезным тоном, соответствующим предполагаемой серьезности его раны. — Я вижу только один способ спасти свою честь. Давай померяемся дневной работой, и тебе придется признать, что ты поспешил со своими обвинениями.
— Ну что же, — ответил Кинан, — посмотрим, кто из нас лучше. — Он повернулся ко мне. — Завтра мы будем пахать, рубить лес и возить бревна. Работаем от восхода до заката. А ты нас рассудишь.
— Согласен, Алан? — спросил я.
— Само собой, — беззаботно ответил Алан. — Мне как-то все равно: один день, семь дней или даже семьдесят семь! Это для меня не проблема! Но одного дня вполне хватит. Не хочу чрезмерно утомлять Кинана. Мы же знаем, как он ценит свой отдых!
Ответ Кинана был довольно резким.
— Ценю твою заботу, Алан Трингад, но ты не беспокойся. Сколько бы мне не пришлось вспахать, отдохнуть я всегда успею, пока ты будешь запрягать волов!
— Быть по сему! — поспешил я пригасить назревающий скандал. — Завтра мы все посмотрим на это чудо. И увидим, кто достоин встать вровень с Эотаэли.
В тот вечер за ужином заключались пари. Ритани ставили на Алана; Галаны — на Кинана. И те, и другие обступили своих ставленников, всячески их подбадривая. Эотаэли в соревновании не участвовали, поддерживая то Кинана, то Алана в зависимости от настроения.
Кинан и Алан хорошо выспались той ночью. Поднявшись на рассвете, оба пошли к загону для быков. Запрягли, навесили плуги. За ними следовала толпа, всем было интересно, чем закончится поединок. Дети крутились под ногами, оглашая долину громкими криками и визгами.
Добродушно подначивая друг друга, соперники взялись за ярмо, и состязание началось. Кинан справился со своей упряжкой, когда Алан запряг только первого из своих волов. Выводя упряжку из загона, Кинан крикнул через плечо Алану:
— Привыкай смотреть на меня сзади, брат. Моя спина — это все, что тебе достанется сегодня!
— Как-то меня твоя задница не вдохновляет, Кинан Маче! Но я, пожалуй, посмотрю на нее, когда ты будешь кланяться мне, признавая поражение.
Кинан, посмеиваясь, вышел из загона. Он повел своих волов на участок земли, который накануне расчистили под вспашку; остановился, взглянул на небо, вонзил лемех в землю и взял в руки длинную ивовую ветку.