Потому-то им удалось отправиться тем летом в Лондон. А должны были сидеть дома — готовиться к экзаменам на степень бакалавра. Тогда, на корабле, направлявшемся в Хоулихед, они и познакомились с Десмондом Дойлом и Фрэнком Куигли.
Интересно, что бы сказал Фрэнк Куигли, узнав о смерти мамы. Морин не представляла, как он теперь говорит, исчез ли его акцент, стал ли он одним из многих других ирландцев, проживших двадцать пять лет в Лондоне, в речи которых соседствуют две разные струи, две культуры, заявляющие о себе в предательских словечках, выскакивающих в самый неподходящий момент.
Она знала о нем из газет; да и кто не знал о Фрэнке Куигли? Его всегда приводили в пример как ирландца, добившегося успеха в Британии. Иногда она видела его на фотографиях вместе с этой меланхоличной молодой итальянкой, на которой он женился, чтобы подняться еще выше в иерархии «Палаццо».
Может быть, Фрэнк стал теперь таким галантным, что, узнав о смерти ее матери, послал бы ей несколько сочувственных слов на открытке с золотым обрезом. А может, он все такой же неисправимый мужлан, и не постеснялся бы сказать: лучше бы она умерла двадцать пять лет назад!
Одно Морин знала точно: Фрэнк Куигли не забыл ее мать. И не забыл ее саму.
С ее стороны не было самонадеянностью верить в то, что воспоминание о ней не поблекло в душе Фрэнка, первой ее любви, она знала, что это правда; он вспоминает о ней с той же силой и остротой, как сама она вспоминает о нем, когда вообще позволяет себе о нем подумать. Однако к делу это не имеет отношения…
Он мог узнать обо всем от Десмонда с Дейрдрой, хотя трудно сказать, остались ли они друзьями. Судя по всему, Десмонд все еще работает в «Палаццо», однако, несмотря на то что время от времени миссис О'Хаган горделиво сообщала об очередном повышении зятя, у Морин было такое чувство, что Десмонд окончательно застрял где-то внизу и уже никакое покровительство старого друга Фрэнка не может ему помочь продвинуться дальше.
Однако невозможно же тянуть с разборкой маминых вещей до бесконечности. Морин решила, что займется этим в ближайшее воскресенье. Дело не отнимет много времени, если она возьмется всерьез и не позволит себе расчувствоваться из-за каждой мелочи, которой коснется ее рука.
Она уже плакала из-за маминых очков, которые ей выдали в больнице. Почему-то ничто на нее так не подействовало, как это напоминание об ослабевшем, угасавшем мамином зрении, скрытое в бесполезном маленьком футляре. Обычно такая решительная, Морин не знала, что делать с очками. Они так и лежали в застегнутом на молнию боковом отделении ее сумочки. Мама не позволила бы себе такой мягкотелости. Она была бы хладнокровна и практична, как всегда и во всем.
Они повздорили только раз, давно-давно, и не из-за Фрэнка Куигли или какого-нибудь другого мужчины.
Мама сказала, что торговать одеждой — это не очень прилично, звучит как-то нереспектабельно. Морин пришла в бешенство. Какая, черт возьми, разница, как что-то звучит? Важно, каково оно на самом деле, важна суть. Мама улыбнулась невыносимой спокойной улыбкой. Морин бросилась вон из комнаты. И вон из родного дома. Сперва подалась на север Ирландии и устроилась в шикарный магазин одежды, чтобы обучиться основам розничной торговли. Двум сестрам, хозяйкам магазина, было приятно и лестно, что эта темноволосая красивая девушка из Дублина, выпускница университета, горит желанием научиться у них всему, что они знают. Потом она отправилась в Лондон.
Именно тогда она поняла, что в действительности они никогда не были близки с Дейрдрой. Пока она была в Лондоне, они встречались редко. У Дейрдры уже было двое маленьких детей, а Морин ходила по ярмаркам и выставкам — училась находить нужные вещи. Морин ничего не сказала Дейрдре о размолвке с матерью из страха, как бы новость не полетела прямиком к О'Хаганам, и у самой Дейрдры, скорее всего, тоже были заботы и проблемы, в которые она не посвящала Морин.
Да и размолвка с матерью длилась недолго. Никакой непримиримой вражды между ними не возникло, они постоянно обменивались открытками, короткими письмами, перезванивались. Чтобы мама могла сообщить Эйлин О'Хаган, как у Морин дела. Чтобы приличия были соблюдены. Приличиям мама всегда придавала большое значение. И Морин была намерена свято следовать этому принципу до конца, соблюсти приличия не только на время похорон, но и впредь.
Морин Бэрри проживала в одном из относительно старых многоквартирных домов Дублина. Она жила в десяти минутах ходьбы и двух минутах езды на машине от большого дома, в котором родилась и в котором ее мать прожила всю жизнь. Это был мамин дом, отец переехал жить к ней. Их супружество было недолгим: он умер за границей, когда Морин было шесть лет. В этом году будет сорок лет со дня его смерти.
Скоро, через три недели, годовщина; как странно думать, что в этот раз она будет на службе, которую они всегда заказывали за упокой его души, одна-одинешенька. Сколько она себя помнит, они с мамой всегда ходили вместе. Неизменно в восемь часов утра. Мама говорила, что невежливо навязывать другим людям свою личную скорбь и впутывать их в семейные поминовения. Но потом всегда сообщала знакомым, что они заказывали панихиду.
Еще мать и дочь Бэрри часто хвалили за то, как они решили проблему раздельного проживания. Другая бы мать изо всех сил старалась удержать дочку в родительском доме, под своей опекой, покуда возможно, не понимая или не желая понять естественную потребность молодости вырваться из родного гнезда. Другая бы дочь, не такая преданная, пожалуй, захотела бы уехать в другой город. В Лондон, допустим, или даже в Париж.
Морин преуспела в мире моды. Стать к сорока годам хозяйкой двух магазинов, на которых красуется твое имя, — такое удается далеко не всем. И магазинов весьма и весьма фешенебельных. Она без труда маневрировала между ними, в каждом была хорошая заведующая, вольная управляться с повседневными делами по своему усмотрению. Это давало Морин возможность общаться с поставщиками, выбирать, обедать со светскими дамами, чьи вкусы она учитывала и даже формировала. Четыре раза в год она ездила в Лондон, каждую весну — в Нью-Йорк. Она достигла положения, которое ее матери и не снилось в то время, тяжелое, тягостное, когда их взаимопонимание дало трещину. Размолвка продолжалась недолго; в конце концов, утешала себя Морин, в любых отношениях случаются кризисы и трудные периоды. Так или иначе, она не хотела думать о тех месяцах сейчас, сразу после маминой смерти.
В самом деле, это была хорошая идея — жить врозь, но рядом. Они виделись почти каждый день. Но все эти годы, с того дня, как Морин переехала на квартиру, ей ни разу не случалось, открыв свою парадную, столкнуться нежданно-негаданно с матерью. Маме никогда бы в голову не пришло заявиться домой к дочери, которая, может быть, принимает гостя и не хочет, чтобы им мешали.
Что же касается визитов Морин в родительский дом, то здесь все было по-другому. Никаких ограничений не подразумевалось. Морин в любое время была желанным гостем, однако мама тонко намекнула ей, что самый подходящий момент для того, чтобы заглянуть и пропустить стаканчик хереса, — это под конец вечеринки с бриджем, тогда все смогут восхититься ее элегантной дочерью, а также ее внимательностью и привязанностью к матери.
В воскресенье она отправилась туда, зная, что никогда больше не увидит в разноцветное витражное стекло входной двери, как мать легким шагом идет через холл, чтобы открыть ей. Со странным чувством шла она к пустому дому, где уже никогда не будет ни добрых друзей, ни родственников, не от кого ждать поддержки. Большая мамина подруга миссис О'Хаган, мать Дейрдры, умоляла Морин не забывать их, запросто забегать на ужин, в общем, пусть их дом заменит ей родительский.
Предложение от чистого сердца, но Морин не могла им воспользоваться. Помилуй Бог, ведь она уже не маленькая девочка — зрелая женщина как-никак. Опрометчиво со стороны миссис О'Хаган приглашать ее к себе домой, будто тридцать лет назад, когда они с мамой решили, что Морин и Дейрдра должны стать подругами.